где мы так юно жили, жил портной... вот Поварская - дух занимается, в
мезонине, в угловом окне, горит свечка, это ее комната, (357) она пишет ко
мне, она думает обо мне, свеча так весело горит, так мне горит.
Пока мы придумывали, как лучше вызвать кого-нибудь, нам навстречу бежит
один из молодых официантов княгини.
- Аркадий, - сказал я, поравнявшись. Он меня не узнал. - Что с тобой, -
сказал я, - своих не узнаешь?
- Да это вы-с? - вскрикнул он. Я приложил палец к губам и сказал:
- Хочешь ли ты мне сослужить дружескую службу, доставь немедленно,
через Сашу или Костеньку, как можно скорей, вот эту записочку, понимаешь? Мы
будем ждать ответ в переулке за углом, и ни полслова никому о том, что ты
меня видел в Москве.
- Будьте покойны, все обделаем вмиг, - отвечал Аркадий и пустился рысью
домой.
Около получаса ходили мы взад и вперед по переулку, прежде чем вышла,
торопясь и оглядываясь, небольшая худенькая старушка, та самая бойкая
горничная, которая в 1812 году у французских солдат просила для меня
"манже"; с детства мы звали ее Костенькой. Старушка взяла меня обеими руками
за лицо и расцеловала.
- Так-то ты и прилетел, - говорила она, - ах ты, буйная голова, и когда
ты это уймешься, беспутный ты мой, и барышню так испугал, что чуть в обморок
не упала.
- Что же записочка, есть у вас?
- Есть, есть, ишь -какой нетерпеливый! - и она мне подала лоскуток
бумаги.
Дрожащей рукой, карандашом были написаны несколько слов: "Боже мой,
неужели это правда - ты здесь, завтра в шестом часу утра я буду тебя ждать,
не верю, не верю! Неужели это не сон?"
Гусар снова меня отдал на сохранение денщику. В пять часов с половиной
я стоял, прислонившись к фонарному столбу, и ждал К, взошедшего в
калитку княгининого дома. Я и не попробую передать того, что происходило во
мне, пока я ждал у столба; такие мгновения остаются потому личной тайной,
что они немы;
К махал мне рукой. Я взошел в калитку, мальчик, который успел
вырасти, провожал меня, знакомо улыбаясь. И вот я в передней, в которую
некогда входил зевая, а теперь готов был пасть на колена и це(358)ловать
каждую доску пола. Аркадий привел меня в гостиную и вышел. Я, утомленный,
бросился на диван, сердце билось так сильно, что мне было больно, и, сверх
того, мне было страшно. Я растягиваю рассказ, чтоб дольше остаться с этими
воспоминаниями, хотя и вижу, что слово их плохо берет.
Она взошла, вся в белом, ослепительно прекрасна; три года разлуки и
вынесенная борьба окончили черты и выражение.
- Это ты, - сказала она своим тихим, кротким голосом.
Мы сели на диван и молчали.
Выражение счастия в ее глазах доходило до страдания. Должно быть,
чувство радости, доведенное до высшей степени, смешивается с выражением
боли, потому что и она мне сказала: "Какой у тебя измученный вид".
Я держал ее руку, на другую она облокотилась, и нам нечего было друг
другу сказать... короткие фразы, два-три воспоминания, слова из писем,
пустые замечания об Аркадии, о гусаре, о Костеньке.
Потом взошла нянюшка, говоря, что пора, и я встал, не возражая, и она
меня не останавливала-... такая полнота была в душе. Больше, меньше, короче,
дольше, еще - все это исчезало перед полнотой настоящего...
Когда мы были за заставой, К спросил:
- Что же у вас, решено что-нибудь?
- Ничего.
- Да ты говорил с ней?
- Об этом ни слова.
- Она
мезонине, в угловом окне, горит свечка, это ее комната, (357) она пишет ко
мне, она думает обо мне, свеча так весело горит, так мне горит.
Пока мы придумывали, как лучше вызвать кого-нибудь, нам навстречу бежит
один из молодых официантов княгини.
- Аркадий, - сказал я, поравнявшись. Он меня не узнал. - Что с тобой, -
сказал я, - своих не узнаешь?
- Да это вы-с? - вскрикнул он. Я приложил палец к губам и сказал:
- Хочешь ли ты мне сослужить дружескую службу, доставь немедленно,
через Сашу или Костеньку, как можно скорей, вот эту записочку, понимаешь? Мы
будем ждать ответ в переулке за углом, и ни полслова никому о том, что ты
меня видел в Москве.
- Будьте покойны, все обделаем вмиг, - отвечал Аркадий и пустился рысью
домой.
Около получаса ходили мы взад и вперед по переулку, прежде чем вышла,
торопясь и оглядываясь, небольшая худенькая старушка, та самая бойкая
горничная, которая в 1812 году у французских солдат просила для меня
"манже"; с детства мы звали ее Костенькой. Старушка взяла меня обеими руками
за лицо и расцеловала.
- Так-то ты и прилетел, - говорила она, - ах ты, буйная голова, и когда
ты это уймешься, беспутный ты мой, и барышню так испугал, что чуть в обморок
не упала.
- Что же записочка, есть у вас?
- Есть, есть, ишь -какой нетерпеливый! - и она мне подала лоскуток
бумаги.
Дрожащей рукой, карандашом были написаны несколько слов: "Боже мой,
неужели это правда - ты здесь, завтра в шестом часу утра я буду тебя ждать,
не верю, не верю! Неужели это не сон?"
Гусар снова меня отдал на сохранение денщику. В пять часов с половиной
я стоял, прислонившись к фонарному столбу, и ждал К, взошедшего в
калитку княгининого дома. Я и не попробую передать того, что происходило во
мне, пока я ждал у столба; такие мгновения остаются потому личной тайной,
что они немы;
К махал мне рукой. Я взошел в калитку, мальчик, который успел
вырасти, провожал меня, знакомо улыбаясь. И вот я в передней, в которую
некогда входил зевая, а теперь готов был пасть на колена и це(358)ловать
каждую доску пола. Аркадий привел меня в гостиную и вышел. Я, утомленный,
бросился на диван, сердце билось так сильно, что мне было больно, и, сверх
того, мне было страшно. Я растягиваю рассказ, чтоб дольше остаться с этими
воспоминаниями, хотя и вижу, что слово их плохо берет.
Она взошла, вся в белом, ослепительно прекрасна; три года разлуки и
вынесенная борьба окончили черты и выражение.
- Это ты, - сказала она своим тихим, кротким голосом.
Мы сели на диван и молчали.
Выражение счастия в ее глазах доходило до страдания. Должно быть,
чувство радости, доведенное до высшей степени, смешивается с выражением
боли, потому что и она мне сказала: "Какой у тебя измученный вид".
Я держал ее руку, на другую она облокотилась, и нам нечего было друг
другу сказать... короткие фразы, два-три воспоминания, слова из писем,
пустые замечания об Аркадии, о гусаре, о Костеньке.
Потом взошла нянюшка, говоря, что пора, и я встал, не возражая, и она
меня не останавливала-... такая полнота была в душе. Больше, меньше, короче,
дольше, еще - все это исчезало перед полнотой настоящего...
Когда мы были за заставой, К спросил:
- Что же у вас, решено что-нибудь?
- Ничего.
- Да ты говорил с ней?
- Об этом ни слова.
- Она