, надобно ей уступить, она
ведь все ж добра тебе желает; ну, а насильно тебя замуж не отдадут, за это я
тебе отвечаю.
- Лучше в монастырь, в пансион, в Тамбов к брату, в Петербург, чем
дольше выносить . эту жизнь! - отвечала она.
- Ну, полно, полно! старайся успокоить сестру, а дуру эту я отучу от
грубостей.
Сенатор, проходя по зале, встретил компаньонку. "Прошу не забываться!"
- закричал он на нее, грозя пальцем. Она, рыдая, пошла в спальню, где
княгиня уже лежала в постели и четыре горничные терли ей руки и ноги, мочили
виски уксусом и капали гофманские капли на сахар.
Тем семейный совет и кончился.
Ясное дело, что положение молодой девушки не могло перемениться к
лучшему. Компаньонка стала (352) осторожнее, но, питая теперь личную
ненависть и желая на ней выместить обиду и унижение, она отравляла ей жизнь
мелкими, косвенными средствами; само собою разумеется, что княгиня
участвовала в этом неблагородном преследовании беззащитной девушки.
Надобно было положить этому конец. Я решился выступить прямо на сцену и
написал моему отцу длинное, спокойное, искреннее письмо. Я говорил ему о
моей любви и, предвидя его ответ, прибавлял, что я вовсе его не тороплю, что
я даю ему время вглядеться, мимолетное это чувство или нет, и прошу его об
одном, чтоб он и Сенатор взошли в положение несчастной девушки, чтоб они
вспомнили, что они имеют на нее столько же права, сколько и сама княгиня.
Отец мой на это отвечал, что он в чужие дела терпеть не может мешаться,
что до него не касается, что княгиня делает у себя в доме; он мне советовал
оставить пустые мысли, "порожденные праздностью и скукой ссылки", и лучше
приготовляться к путешествию в чужие края. Мы часто говаривали с ним в былые
годы о поездке за границу, он знал, как страстно я желал, но находил бездну
препятствий и всегда оканчивал одним: "Ты прежде закрой мне глаза, потом
дорога открыта на все четыре стороны". В ссылке я потерял всякую надежду на
скорое путешествие, знал, как трудно будет получить дозволение, и, сверх
того, мне казалось неделикатно, после насильственной разлуки, настаивать на
добровольную. Я помнил слезу, дрожавшую на старых веках, когда я отправлялся
в Пермь... и вдруг мой отец берет инициативу и предлагает мне ехать!
Я был откровенен, писал, щадя старика, просил так мало, - он мне
отвечал иронией и уловкой. "Он ничего не хочет сделать для меня, - говорил я
сам себе, - он, как Гизо, проповедует la non-intervention 26; хорошо, так я
сделаю сам, и теперь - аминь уступкам". Я ни разу прежде не думал об
устройстве будущего; я верил, знал, что оно мое, что оно наше, и
предоставлял подробности случаю; нам было довольно сознания любви, желания
не шли дальше минутного свидания. Письмо моего отца заставило меня схватить
будущее в мои руки. Ждать (353) было нечего - cosa fatta capo ha! 27 Отец
мой не очень сентиментален, а княгиня -
Пускай себе поплачет...
Ей ничего не значит!
В это время гостили во Владимире мой брат и К. Мы с К
проводили целые ночи напролет, говоря, вспоминая, смеясь сквозь слез и до
слез. Он был первый из наших, которого я увидел после отъезда из Москвы. От
него я узнал хронику нашего круга, в чем перемены и какие вопросы занимают,
какие лица прибыли, где те, которые оставили Москву, и проч. Переговоривши
все, я рассказал о моих намерениях. Рассуждая, что и как следует
ведь все ж добра тебе желает; ну, а насильно тебя замуж не отдадут, за это я
тебе отвечаю.
- Лучше в монастырь, в пансион, в Тамбов к брату, в Петербург, чем
дольше выносить . эту жизнь! - отвечала она.
- Ну, полно, полно! старайся успокоить сестру, а дуру эту я отучу от
грубостей.
Сенатор, проходя по зале, встретил компаньонку. "Прошу не забываться!"
- закричал он на нее, грозя пальцем. Она, рыдая, пошла в спальню, где
княгиня уже лежала в постели и четыре горничные терли ей руки и ноги, мочили
виски уксусом и капали гофманские капли на сахар.
Тем семейный совет и кончился.
Ясное дело, что положение молодой девушки не могло перемениться к
лучшему. Компаньонка стала (352) осторожнее, но, питая теперь личную
ненависть и желая на ней выместить обиду и унижение, она отравляла ей жизнь
мелкими, косвенными средствами; само собою разумеется, что княгиня
участвовала в этом неблагородном преследовании беззащитной девушки.
Надобно было положить этому конец. Я решился выступить прямо на сцену и
написал моему отцу длинное, спокойное, искреннее письмо. Я говорил ему о
моей любви и, предвидя его ответ, прибавлял, что я вовсе его не тороплю, что
я даю ему время вглядеться, мимолетное это чувство или нет, и прошу его об
одном, чтоб он и Сенатор взошли в положение несчастной девушки, чтоб они
вспомнили, что они имеют на нее столько же права, сколько и сама княгиня.
Отец мой на это отвечал, что он в чужие дела терпеть не может мешаться,
что до него не касается, что княгиня делает у себя в доме; он мне советовал
оставить пустые мысли, "порожденные праздностью и скукой ссылки", и лучше
приготовляться к путешествию в чужие края. Мы часто говаривали с ним в былые
годы о поездке за границу, он знал, как страстно я желал, но находил бездну
препятствий и всегда оканчивал одним: "Ты прежде закрой мне глаза, потом
дорога открыта на все четыре стороны". В ссылке я потерял всякую надежду на
скорое путешествие, знал, как трудно будет получить дозволение, и, сверх
того, мне казалось неделикатно, после насильственной разлуки, настаивать на
добровольную. Я помнил слезу, дрожавшую на старых веках, когда я отправлялся
в Пермь... и вдруг мой отец берет инициативу и предлагает мне ехать!
Я был откровенен, писал, щадя старика, просил так мало, - он мне
отвечал иронией и уловкой. "Он ничего не хочет сделать для меня, - говорил я
сам себе, - он, как Гизо, проповедует la non-intervention 26; хорошо, так я
сделаю сам, и теперь - аминь уступкам". Я ни разу прежде не думал об
устройстве будущего; я верил, знал, что оно мое, что оно наше, и
предоставлял подробности случаю; нам было довольно сознания любви, желания
не шли дальше минутного свидания. Письмо моего отца заставило меня схватить
будущее в мои руки. Ждать (353) было нечего - cosa fatta capo ha! 27 Отец
мой не очень сентиментален, а княгиня -
Пускай себе поплачет...
Ей ничего не значит!
В это время гостили во Владимире мой брат и К. Мы с К
проводили целые ночи напролет, говоря, вспоминая, смеясь сквозь слез и до
слез. Он был первый из наших, которого я увидел после отъезда из Москвы. От
него я узнал хронику нашего круга, в чем перемены и какие вопросы занимают,
какие лица прибыли, где те, которые оставили Москву, и проч. Переговоривши
все, я рассказал о моих намерениях. Рассуждая, что и как следует