- Что тут толковать, мало ли что может случиться - итак, вы берете
меня?
- Отчего же - я, право, готов - только... Я вскочил из-за стола.
- Вы едете? - спросил Матвей, желая что-то сказать.
- Еду, - отвечал я так, что он ничего не прибавил. - Я послезавтра
возвращусь, коли кто придет, скажи, что у меня болит голова и что я сплю,
вечером зажги свечи и засим дай мне белья и сак.
Бубенчики позванивали на дворе.
- Вы готовы?
- Готов. Итак, в добрый час.
На другой день, в обеденную пору бубенчики перестали позванивать, мы
были у подъезда К. Я велел его вызвать. Неделю тому назад, когда он
меня оставил во Владимире, о моем приезде не было даже предположения, а
потому он так удивился, увидя меня, что сначала не сказал ни слова, а потом
покатился со смеху, но вскоре принял озабоченный вид и повел меня к себе.
Когда мы были в его комнате, он, тщательно запирая дверь на ключ, спросил
меня:
- Что случилось?
- Ничего.
- Да ты зачем?
- Я не мог остаться во Владимире, я хочу видеть Natalie - вот и все, а
ты должен это устроить, и сию же минуту, потому что завтра я должен быть
дома.
К смотрел мне в глаза и сильно поднял брови.
- Какая глупость, это черт знает что такое, без нужды, ничего не
приготовивши, ехать. Что ты, писал, назначил время?
- Ничего не писал.
- Помилуй, братец, да что же мы с тобой сделаем? Это из рук вон, это
белая горячка!
- В том-то все дело, что, не теряя ни минуты, надобно придумать, как и
что. (356)
- Ты глуп, - сказал положительно К, забирая еще выше бровями, -
я был бы очень рад, чрезвычайно рад, если б ничего не удалось, был бы урок
тебе.
- И довольно продолжительный, если попадусь. Слушай, когда будет темно,
мы поедем к дому княгини, ты вызовешь кого-нибудь на улицу, из людей, я тебе
скажу кого, - ну, потом увидим, что делать. Ладно, что ли?
- Ну, делать нечего, пойдем, а уж как бы мне хотелось, чтоб не удалось!
Что же вчера не написал? - и К, важно нахлобучив на себя свою шляпу с
длинными полями, набросил черный плащ на красной подкладке.
- Ах ты, проклятый ворчун! - сказал я ему, выходя, и К, от души
смеясь, повторял: "Да разве это не курам на смех, не написал и приехал, -
это из рук вон".
У К нельзя было оставаться, он жил ужасно далеко и в этот день
у его матери были гости. Он отправился со мной к одному гусарскому офицеру.
К его знал за благородного человека, он не был замешан в политические
дела и, следственно, вне полицейского надзора. Офицер с длинными усами сидел
за обедом, когда мы пришли; К рассказал ему, в чем дело, офицер в
ответ налил мне стакан красного вина и поблагодарил за доверие, потом
отправился со мной в свою спальню, украшенную седлами и чепраками, так что
можно было думать, что он спит верхом.
- Вот вам комната, - сказал он, - вас никто здесь не обеспокоит.
Потом он позвал денщика, гусара же, и велел ему ни под каким предлогом
никого не пускать в эту комнату. Я снова очутился под охраной солдата, с той
разницей, что в Крутицах жандарм меня караулил от всего мира, а тут гусар
караулил весь мир от меня.
Когда совсем смерклось, мы отправились с К. Сильно билось
сердце, когда я снова увидел знакомые, родные улицы, места, домы, которых я
не видал около четырех лет... Кузнецкий мост, Тверской бульвар... вот и дом
Огарева, ему нахлобучили какой-то огромный герб, он чужой уж; в нижнем
этаже,