удьбу своей воспитанницы и
странное противудействие со стороны той, в пользу которой все делается.
Сенатор подтверждал головой и указательным пальцем слова племянника. Княгиня
молчала, сидела отвернувшись и нюхала соль.
"Подсудимая" все выслушала и простодушно спросила, чего от нее требуют?
- Мы весьма далеки от того, чтоб что-нибудь требовать, - заметил
племянник, - мы здесь по воле тетушки, для того, чтоб дать вам искренний
совет. Вам представляется партия, превосходная во всех отношениях.
- Я не могу ее принять. (350)
- Какая же причина на это?
- Вы ее знаете.
Оратор семейства немного покраснел, понюхал табаку и, щуря глаза,
продолжал:
- Тут есть очень многое, против чего можно бы возражать, - я обращаю
ваше внимание на шаткость ваших надежд. Вы так давно не видались с нашим
несчастным Alexandroм, он так молод, горяч - уверены ли вы?..
- Уверена. Да и какие бы намерения его ни были, я не могу переменить
своих.
Племянник исчерпал свою латынь; он встал, говоря:
- Дай бог, дай бог, чтоб вы не раскаялись! Я очень боюсь за ваше
будущее.
Сенатор морщился; к нему-то и обратилась теперь несчастная девушка.
- Вы, - сказала она ему, - показывали мне всегда участие, вас я умоляю,
спасите меня, сделайте что хотите, но избавьте меня от этой жизни. Я ничего
никому не сделала, ничего не прошу, ничего не предпринимаю, я только
отказываюсь обмануть человека и погубить себя, выходя за него замуж. Что я
за это терплю, нельзя себе представить, мне больно, что я должна это
высказать в присутствии княгини, но выносить оскорбления, обидные слова,
намеки ее приятельницы выше моих сил. Я не могу, я не должна позволить, чтоб
во мне был оскорблен...
Нервы взяли свое, и слезы градом полились из ее глаз; Сенатор вскочил
и, взволнованный, ходил по комнате.
В это время компаньонка, кипевшая от злобы, не выдержала и сказала,
обращаясь к княгине:
- Какова наша скромница-то - вот вам и благодарность!
- О ком она говорит? - закричал Сенатор.- А? Как это вы, сестрица,
позволяете, чтоб эта, черт знает кто такая, при вас так говорила о дочери
вашего брата? Да и вообще, зачем эта шваль здесь? Вы ее тоже позвали на
совет? Что она вам родственница, что ли?
- Голубчик мой, - отвечала испуганная княгиня, - ты знаешь, что она мне
и как она за мной ходит. (351)
- Да, да, это прекрасно, ну и пусть подает лекарство и что нужно; не о
том речь, - я вас, ma soeur 25, спрашиваю, зачем она здесь, когда говорят о
семейном деле, да еще голос подымает? Можно думать после этого, что она
делает одна, а потом жалуетесь.-Эй, карету!
Компаньонка, расплаканная и раскрасневшаяся, выбежала вон.
- Зачем вы так балуете ее? - продолжал расходившийся Сенатор. - Она все
воображает, что в шинке в Звенигороде сидит; как вам это не гадко?
- Перестань, мой друг, пожалуйста, у меня нервы так расстроены - ох!..
Ты можешь идти наверх и там остаться, - прибавила она, обращаясь к
племяннице.
- Пора и бастильи все эти уничтожить. Все это вздор и ни к чему не
ведет, - заметил Сенатор и схватил шляпу.
Уезжая, он взошел наверх; взволнованная всем происшедшим, Natalie
сидела на креслах закрывши лицо и горько плакала. Старик потрепал ее по
плечу и сказал:
- Успокойся, успокойся, все перемелется. Ты постарайся, чтоб сестра
перестала сердиться на тебя, она женщина больная
странное противудействие со стороны той, в пользу которой все делается.
Сенатор подтверждал головой и указательным пальцем слова племянника. Княгиня
молчала, сидела отвернувшись и нюхала соль.
"Подсудимая" все выслушала и простодушно спросила, чего от нее требуют?
- Мы весьма далеки от того, чтоб что-нибудь требовать, - заметил
племянник, - мы здесь по воле тетушки, для того, чтоб дать вам искренний
совет. Вам представляется партия, превосходная во всех отношениях.
- Я не могу ее принять. (350)
- Какая же причина на это?
- Вы ее знаете.
Оратор семейства немного покраснел, понюхал табаку и, щуря глаза,
продолжал:
- Тут есть очень многое, против чего можно бы возражать, - я обращаю
ваше внимание на шаткость ваших надежд. Вы так давно не видались с нашим
несчастным Alexandroм, он так молод, горяч - уверены ли вы?..
- Уверена. Да и какие бы намерения его ни были, я не могу переменить
своих.
Племянник исчерпал свою латынь; он встал, говоря:
- Дай бог, дай бог, чтоб вы не раскаялись! Я очень боюсь за ваше
будущее.
Сенатор морщился; к нему-то и обратилась теперь несчастная девушка.
- Вы, - сказала она ему, - показывали мне всегда участие, вас я умоляю,
спасите меня, сделайте что хотите, но избавьте меня от этой жизни. Я ничего
никому не сделала, ничего не прошу, ничего не предпринимаю, я только
отказываюсь обмануть человека и погубить себя, выходя за него замуж. Что я
за это терплю, нельзя себе представить, мне больно, что я должна это
высказать в присутствии княгини, но выносить оскорбления, обидные слова,
намеки ее приятельницы выше моих сил. Я не могу, я не должна позволить, чтоб
во мне был оскорблен...
Нервы взяли свое, и слезы градом полились из ее глаз; Сенатор вскочил
и, взволнованный, ходил по комнате.
В это время компаньонка, кипевшая от злобы, не выдержала и сказала,
обращаясь к княгине:
- Какова наша скромница-то - вот вам и благодарность!
- О ком она говорит? - закричал Сенатор.- А? Как это вы, сестрица,
позволяете, чтоб эта, черт знает кто такая, при вас так говорила о дочери
вашего брата? Да и вообще, зачем эта шваль здесь? Вы ее тоже позвали на
совет? Что она вам родственница, что ли?
- Голубчик мой, - отвечала испуганная княгиня, - ты знаешь, что она мне
и как она за мной ходит. (351)
- Да, да, это прекрасно, ну и пусть подает лекарство и что нужно; не о
том речь, - я вас, ma soeur 25, спрашиваю, зачем она здесь, когда говорят о
семейном деле, да еще голос подымает? Можно думать после этого, что она
делает одна, а потом жалуетесь.-Эй, карету!
Компаньонка, расплаканная и раскрасневшаяся, выбежала вон.
- Зачем вы так балуете ее? - продолжал расходившийся Сенатор. - Она все
воображает, что в шинке в Звенигороде сидит; как вам это не гадко?
- Перестань, мой друг, пожалуйста, у меня нервы так расстроены - ох!..
Ты можешь идти наверх и там остаться, - прибавила она, обращаясь к
племяннице.
- Пора и бастильи все эти уничтожить. Все это вздор и ни к чему не
ведет, - заметил Сенатор и схватил шляпу.
Уезжая, он взошел наверх; взволнованная всем происшедшим, Natalie
сидела на креслах закрывши лицо и горько плакала. Старик потрепал ее по
плечу и сказал:
- Успокойся, успокойся, все перемелется. Ты постарайся, чтоб сестра
перестала сердиться на тебя, она женщина больная