ера, поигрывали на фортепьяно и пели немецкие романсы. Этим
сходство, впрочем, между ними и оканчивается. Аптекарша была белокурая,
лимфатическая, высокая, очень недурная собой, но вялая и сонная женщина, она
была чрезвычайно добра, да и трудно было, при такой комплекции быть злою.
Убедившись однажды, что ее муж - муж ее, она тихонько и ровненько любила
его, занималась кухней и бельем, читала в свободные минуты романы и в свое
время благополучно родила аптекарю дочь, белобрысую и золотушную.
Подруга ее, небольшого роста, смуглая брюнетка, крепкая здоровьем, с
большими черными глазами и с самобытным видом, была коренастая, народная
красота; в ее движениях и словах видна была большая энергия, и когда,
бывало, аптекарь, существо скучное и скупое, делал не очень вежливые
замечания своей жене и та их слушала с улыбкой на губах и слезой на реснице,
Паулина краснела в лице и так взглядывала на расходившегося фармацевта, что
тот мгновенно усмирялся, делал вид, что очень занят, и уходил в лабораторию
мешать и толочь всякую дрянь для восстановления здоровья вятских чиновников.
Мне нравилась наивная девушка, которая за себя постоять умела, и не
знаю, как это случилось, но ей первой рассказал я о моей любви, ей переводил
письма. Тот только знает цену этой сердечной болтовни, кто живал долго, годы
целые с людьми совершенно посторонними. Я редко говорю о чувствах, но бывают
минуты, в которые потребность высказаться становится невыносимою, даже
теперь. А тогда мне было двадцать четыре года, и я только что понял мою
любовь. Я мог переносить разлуку, перенес бы и молчание, но, встретившись с
другим ребенком-женщиной, в котором все (342) было так непритворно просто, я
не мог удержаться, чтоб не разболтать ей мою тайну. Да и как же она была мне
благодарна за то, и сколько добра сделала она мне.
Всегда серьезная беседа Витберга иной раз утомляла меня, мучимый моим
тяжелым отношением к Р., я не мог быть при ней свободен. Часто вечером
уходил я к Паулине, читал ей пустые повести, слушал ее звонкий смех, слушал,
как она нарочно для меня пела - "Das Madchen aus der Fremde" 19, под которой
я и она понимали другую деву чужбины, и облака рассеивались, на душе мне
становилось искренно весело, безмятежно спокойно, и я с миром уходил домой,
когда аптекарь, окончив последнюю микстуру и намазав последний пластырь,
приходил надоедать мне вздорными политическими расспросами - не прежде,
впрочем, как выпивши его "лекарственной" и закусивши герингсалатом 20,
приготовленным беленькими ручками der Frau Apothekerin 21.
№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№
...Р. страдала, я с жалкой слабостью ждал от времени случайных
разрешений и длил полуложь. Тысячу раз хотел я идти к Р., броситься к ее
ногам, рассказать все, вынести ее гнев, ее презрение... но я боялся не
негодования- я бы ему был рад - боялся слез. Много дурного надобно испытать,
чтоб уметь вынести женские слезы, чтоб уметь сомневаться, пока они, еще
теплые, текут по воспаленной щеке. К тому же ее слезы были бы искренние.
Так прошло много времени. Начали носиться слухи о близком окончании
ссылки, не так уже казался далеким день, в который я брошусь в повозку и
полечу в Москву, знакомые лица мерещились, и между ними, перед ними заветные
черты; но едва я отдавался этим мечтам, как мне представлялась с другой
стороны повозки бледная, печаль
сходство, впрочем, между ними и оканчивается. Аптекарша была белокурая,
лимфатическая, высокая, очень недурная собой, но вялая и сонная женщина, она
была чрезвычайно добра, да и трудно было, при такой комплекции быть злою.
Убедившись однажды, что ее муж - муж ее, она тихонько и ровненько любила
его, занималась кухней и бельем, читала в свободные минуты романы и в свое
время благополучно родила аптекарю дочь, белобрысую и золотушную.
Подруга ее, небольшого роста, смуглая брюнетка, крепкая здоровьем, с
большими черными глазами и с самобытным видом, была коренастая, народная
красота; в ее движениях и словах видна была большая энергия, и когда,
бывало, аптекарь, существо скучное и скупое, делал не очень вежливые
замечания своей жене и та их слушала с улыбкой на губах и слезой на реснице,
Паулина краснела в лице и так взглядывала на расходившегося фармацевта, что
тот мгновенно усмирялся, делал вид, что очень занят, и уходил в лабораторию
мешать и толочь всякую дрянь для восстановления здоровья вятских чиновников.
Мне нравилась наивная девушка, которая за себя постоять умела, и не
знаю, как это случилось, но ей первой рассказал я о моей любви, ей переводил
письма. Тот только знает цену этой сердечной болтовни, кто живал долго, годы
целые с людьми совершенно посторонними. Я редко говорю о чувствах, но бывают
минуты, в которые потребность высказаться становится невыносимою, даже
теперь. А тогда мне было двадцать четыре года, и я только что понял мою
любовь. Я мог переносить разлуку, перенес бы и молчание, но, встретившись с
другим ребенком-женщиной, в котором все (342) было так непритворно просто, я
не мог удержаться, чтоб не разболтать ей мою тайну. Да и как же она была мне
благодарна за то, и сколько добра сделала она мне.
Всегда серьезная беседа Витберга иной раз утомляла меня, мучимый моим
тяжелым отношением к Р., я не мог быть при ней свободен. Часто вечером
уходил я к Паулине, читал ей пустые повести, слушал ее звонкий смех, слушал,
как она нарочно для меня пела - "Das Madchen aus der Fremde" 19, под которой
я и она понимали другую деву чужбины, и облака рассеивались, на душе мне
становилось искренно весело, безмятежно спокойно, и я с миром уходил домой,
когда аптекарь, окончив последнюю микстуру и намазав последний пластырь,
приходил надоедать мне вздорными политическими расспросами - не прежде,
впрочем, как выпивши его "лекарственной" и закусивши герингсалатом 20,
приготовленным беленькими ручками der Frau Apothekerin 21.
№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№
...Р. страдала, я с жалкой слабостью ждал от времени случайных
разрешений и длил полуложь. Тысячу раз хотел я идти к Р., броситься к ее
ногам, рассказать все, вынести ее гнев, ее презрение... но я боялся не
негодования- я бы ему был рад - боялся слез. Много дурного надобно испытать,
чтоб уметь вынести женские слезы, чтоб уметь сомневаться, пока они, еще
теплые, текут по воспаленной щеке. К тому же ее слезы были бы искренние.
Так прошло много времени. Начали носиться слухи о близком окончании
ссылки, не так уже казался далеким день, в который я брошусь в повозку и
полечу в Москву, знакомые лица мерещились, и между ними, перед ними заветные
черты; но едва я отдавался этим мечтам, как мне представлялась с другой
стороны повозки бледная, печаль