й и душу, подавляя всякое откровенное,
чистосердечное чувство, она требовала улыбку и веселый вид, когда ребенку
было (317) грустно, ласковое слово, когда ему хотелось плакать, вид участия
к предметам безразличным, словом - постоянной лжи.
Сначала бедную девочку ничему не учили под предлогом, что раннее учение
бесполезно; потом, то есть года через три или четыре, наскучив замечаниями
Сенатора и даже посторонних, княгиня решилась устроить учение, имея в виду
наименьшую трату денег.
Для этого она воспользовалась старушкой-гувернантой, которая считала
себя обязанной княгине и иногда нуждалась в ней; таким образом французский
язык доведен был до последней дешевизны - зато и преподавался a batons
rompus 3.
Но и русский язык был доведен до того же; для него и для всего прочего
был приглашен сын какой-то вдовы-попадьи, облагодетельствованной княгиней,
разумеется, без особых трат: через ее ходатайство у митрополита двое сыновей
попадьи были сделаны соборными священниками. Учитель был их старший. брат,
диакон бедного прихода, обремененный большой семьей; он гибнул от нищеты,
был доволен всякой платой и не смел делать условий с благодетельницей
братьев.
Что может быть жальче, недостаточнее такого воспитания, а между тем все
пошло на дело, все принесло удивительные плоды: так мало нужно для развития,
если только есть чему развиться.
Бедный, худой, высокий и плешивый диакон был один из тех восторженных
мечтателей, которых не лечат ни лета, ни бедствия, напротив, бедствия их
поддерживают в мистическом созерцании. Его вера, доходившая до фанатизма,
была искренна и не лишена поэтического оттенка. Между им - отцом голодной
семьи -и сиротой, кормимой чужим хлебом, тотчас образовалось взаимное
пониманье.
В доме княгини диакона принимали так, как следует принимать
беззащитного и к тому же кроткого бедняка, - едва кивая ему головой, едва
удостоивая его словом. Даже компаньонка считала необходимым обращаться с ним
свысока; а он едва замечал и их самих и их прием, с любовью давал свои
уроки, был тронут понятливостью ученицы и умел трогать ее самое до слез.
(318) Этого княгиня не могла понять, журила ребенка за плаксивость и была
очень недовольна, что диакон расстроивает нервы: "Уж это слишком как-то
эдак, совсем не по-детски!"
А между тем слова старика открывали перед молодым существом иной мир,
иначе симпатичный, нежели тот, в котором сама религия делалась чем-то
кухонным, сводилась на соблюдение постов да на хождение ночью в церковь, где
изуверство, развитое страхом, шло рядом с обманом, где все было ограничено,
поддельно, условно и жало душу своей узкостью. Диакон дал ученице в руки
евангелие - и она долго не выпускала его из рук. Евангелие была первая
книга, которую она читала и перечитывала с своей единственной подругой
Сашей, племянницей няни, молодой горничной княгини.
Я Сашу потом знал очень хорошо. Где и как умела она развиться,
родившись между кучерской и кухней, не выходя из девичьей, я никогда не мог
понять, но развита была она необыкновенно. Это была одна из тех неповинных
жертв, которые гибнут незаметно и чаще, чем мы думаем, в людских,
раздавленные крепостным состоянием. Они гибнут не только без всякого
вознаграждения, сострадания, без светлого дня, без радостного воспоминания,
но не зная, не подозревая сами, что в них гибне
чистосердечное чувство, она требовала улыбку и веселый вид, когда ребенку
было (317) грустно, ласковое слово, когда ему хотелось плакать, вид участия
к предметам безразличным, словом - постоянной лжи.
Сначала бедную девочку ничему не учили под предлогом, что раннее учение
бесполезно; потом, то есть года через три или четыре, наскучив замечаниями
Сенатора и даже посторонних, княгиня решилась устроить учение, имея в виду
наименьшую трату денег.
Для этого она воспользовалась старушкой-гувернантой, которая считала
себя обязанной княгине и иногда нуждалась в ней; таким образом французский
язык доведен был до последней дешевизны - зато и преподавался a batons
rompus 3.
Но и русский язык был доведен до того же; для него и для всего прочего
был приглашен сын какой-то вдовы-попадьи, облагодетельствованной княгиней,
разумеется, без особых трат: через ее ходатайство у митрополита двое сыновей
попадьи были сделаны соборными священниками. Учитель был их старший. брат,
диакон бедного прихода, обремененный большой семьей; он гибнул от нищеты,
был доволен всякой платой и не смел делать условий с благодетельницей
братьев.
Что может быть жальче, недостаточнее такого воспитания, а между тем все
пошло на дело, все принесло удивительные плоды: так мало нужно для развития,
если только есть чему развиться.
Бедный, худой, высокий и плешивый диакон был один из тех восторженных
мечтателей, которых не лечат ни лета, ни бедствия, напротив, бедствия их
поддерживают в мистическом созерцании. Его вера, доходившая до фанатизма,
была искренна и не лишена поэтического оттенка. Между им - отцом голодной
семьи -и сиротой, кормимой чужим хлебом, тотчас образовалось взаимное
пониманье.
В доме княгини диакона принимали так, как следует принимать
беззащитного и к тому же кроткого бедняка, - едва кивая ему головой, едва
удостоивая его словом. Даже компаньонка считала необходимым обращаться с ним
свысока; а он едва замечал и их самих и их прием, с любовью давал свои
уроки, был тронут понятливостью ученицы и умел трогать ее самое до слез.
(318) Этого княгиня не могла понять, журила ребенка за плаксивость и была
очень недовольна, что диакон расстроивает нервы: "Уж это слишком как-то
эдак, совсем не по-детски!"
А между тем слова старика открывали перед молодым существом иной мир,
иначе симпатичный, нежели тот, в котором сама религия делалась чем-то
кухонным, сводилась на соблюдение постов да на хождение ночью в церковь, где
изуверство, развитое страхом, шло рядом с обманом, где все было ограничено,
поддельно, условно и жало душу своей узкостью. Диакон дал ученице в руки
евангелие - и она долго не выпускала его из рук. Евангелие была первая
книга, которую она читала и перечитывала с своей единственной подругой
Сашей, племянницей няни, молодой горничной княгини.
Я Сашу потом знал очень хорошо. Где и как умела она развиться,
родившись между кучерской и кухней, не выходя из девичьей, я никогда не мог
понять, но развита была она необыкновенно. Это была одна из тех неповинных
жертв, которые гибнут незаметно и чаще, чем мы думаем, в людских,
раздавленные крепостным состоянием. Они гибнут не только без всякого
вознаграждения, сострадания, без светлого дня, без радостного воспоминания,
но не зная, не подозревая сами, что в них гибне