ладиться к капризам княгини и к ее тревожному
беспокойству о себе, что вскоре заняла при ней точно то место, которое сама
княгиня имела при тетке.
Обшитая своими чиновными плерезами, Марья Степановна каталась, как шар,
по дому с утра до ночи, кричала, шумела, не давала покоя людям, жаловалась
на них, делала следствия над горничными, давала тузы и драла за уши
мальчишек, сводила счеты, бегала на кухню, бегала на конюшню, обмахивала
мух, терла ноги, заставляла принимать лекарство. Домашние не имели больше
доступу к барыне - это был Аракчеев, Бирон, словом первый министр. Княгиня -
чопорная и хотя по-старинному, но все же воспитанная, часто, особенно
сначала, тяготилась звенигородской вдовой, ее крикливым голосом, ее
рыночными манерами, но вверялась ей больше и больше и с восхищением видела,
что Марья Степановна значительно уменьшила и без того не очень важные
расходы по дому. Кому княгиня берегла деньги - трудно сказать, у нее не было
никого близкого, кроме братьев, которые были вдвое богаче ее.
Со всем тем княгиня, в сущности, после смерти мужа и дочерей скучала и
бывала рада, когда старая француженка, бывшая гувернантой при ее дочерях,
приезжала к ней погостить недели на две или когда ее племянница из Корчевы
навещала ее. Но все это было мимоходом, изредка, а скучное с глазу на глаз с
компаньонкой не наполняло промежутков.
Занятие, игрушка и рассеяние нашлись очень естественно незадолго перед
смертью княжны.
ГЛАВА XX
Сирота.
В половине 1825 года "Химик", принявший дела отца в большом беспорядке,
отправил из Петербурга в Шацкое именье своих братьев и сестер; он давал им
господский дом и содержание, предоставляя впоследствии (313) заняться их
воспитанием и устроить их судьбу. Княгиня поехала на них взглянуть. Ребенок
восьми лет поразил ее своим грустно-задумчивым видом; княгиня посадила его в
карету, привезла домой и оставила у себя.
Мать была рада и отправилась с другими детьми в Тамбов.
Химик согласился - ему было все равно.
- Помни всю жизнь, - говорила маленькой девочке, когда они приехали
домой, компаньонка, - помни, что княгиня - твоя благодетельница, и молись о
продолжении ее дней. Что была бы ты без нее?
И вот в этом отжившем доме, над которым угрюмо тяготели две
.неугомонные старухи: одна, полная причуд и капризов, другая - ее
беспокойная лазутчица, лишенная всякой деликатности, всякого такта, -
явилось дитя, оторванное от всего близкого ему, чужое всему окружающему и
взятое от скуки, как берут собачонок или как князь Федор Сергеевич держал
канареек.
В длинном траурном шерстяном платье, бледная до синеватого отлива,
девочка сидела у окна, когда меня привез через несколько дней отец мой к
княгине. Она сидела молча, удивленная, испуганная, и глядела в окно, боясь
смотреть на что-нибудь другое.
Княгиня подозвала ее и представила моему отцу. Всегда холодный и
неприветливый, он равнодушно потрепал ее по плечу, заметил, что покойный
брат сам не знал, что делал, побранил Химика и стал говорить о другом.
У девочки были слезы на глазах; она опять села к окну и опять стала
смотреть в него.
Тяжелая жизнь начиналась для нее. Ни одного теплого слова, ни одного
нежного взгляда, ни одной ласки; возле, около - посторонние, морщины,
пожелтелые щеки, существа потухающие, хилые. Княгиня была постоянно строга,
взы
беспокойству о себе, что вскоре заняла при ней точно то место, которое сама
княгиня имела при тетке.
Обшитая своими чиновными плерезами, Марья Степановна каталась, как шар,
по дому с утра до ночи, кричала, шумела, не давала покоя людям, жаловалась
на них, делала следствия над горничными, давала тузы и драла за уши
мальчишек, сводила счеты, бегала на кухню, бегала на конюшню, обмахивала
мух, терла ноги, заставляла принимать лекарство. Домашние не имели больше
доступу к барыне - это был Аракчеев, Бирон, словом первый министр. Княгиня -
чопорная и хотя по-старинному, но все же воспитанная, часто, особенно
сначала, тяготилась звенигородской вдовой, ее крикливым голосом, ее
рыночными манерами, но вверялась ей больше и больше и с восхищением видела,
что Марья Степановна значительно уменьшила и без того не очень важные
расходы по дому. Кому княгиня берегла деньги - трудно сказать, у нее не было
никого близкого, кроме братьев, которые были вдвое богаче ее.
Со всем тем княгиня, в сущности, после смерти мужа и дочерей скучала и
бывала рада, когда старая француженка, бывшая гувернантой при ее дочерях,
приезжала к ней погостить недели на две или когда ее племянница из Корчевы
навещала ее. Но все это было мимоходом, изредка, а скучное с глазу на глаз с
компаньонкой не наполняло промежутков.
Занятие, игрушка и рассеяние нашлись очень естественно незадолго перед
смертью княжны.
ГЛАВА XX
Сирота.
В половине 1825 года "Химик", принявший дела отца в большом беспорядке,
отправил из Петербурга в Шацкое именье своих братьев и сестер; он давал им
господский дом и содержание, предоставляя впоследствии (313) заняться их
воспитанием и устроить их судьбу. Княгиня поехала на них взглянуть. Ребенок
восьми лет поразил ее своим грустно-задумчивым видом; княгиня посадила его в
карету, привезла домой и оставила у себя.
Мать была рада и отправилась с другими детьми в Тамбов.
Химик согласился - ему было все равно.
- Помни всю жизнь, - говорила маленькой девочке, когда они приехали
домой, компаньонка, - помни, что княгиня - твоя благодетельница, и молись о
продолжении ее дней. Что была бы ты без нее?
И вот в этом отжившем доме, над которым угрюмо тяготели две
.неугомонные старухи: одна, полная причуд и капризов, другая - ее
беспокойная лазутчица, лишенная всякой деликатности, всякого такта, -
явилось дитя, оторванное от всего близкого ему, чужое всему окружающему и
взятое от скуки, как берут собачонок или как князь Федор Сергеевич держал
канареек.
В длинном траурном шерстяном платье, бледная до синеватого отлива,
девочка сидела у окна, когда меня привез через несколько дней отец мой к
княгине. Она сидела молча, удивленная, испуганная, и глядела в окно, боясь
смотреть на что-нибудь другое.
Княгиня подозвала ее и представила моему отцу. Всегда холодный и
неприветливый, он равнодушно потрепал ее по плечу, заметил, что покойный
брат сам не знал, что делал, побранил Химика и стал говорить о другом.
У девочки были слезы на глазах; она опять села к окну и опять стала
смотреть в него.
Тяжелая жизнь начиналась для нее. Ни одного теплого слова, ни одного
нежного взгляда, ни одной ласки; возле, около - посторонние, морщины,
пожелтелые щеки, существа потухающие, хилые. Княгиня была постоянно строга,
взы