т и сколько в них умирает.
Барыня с досадой скажет: "Только начала было девчонка приучаться к
службе, как вдруг слегла и умерла..." Ключница семидесяти лет проворчит:
"Какие нынче слуги, хуже всякой барышни", и отправится на кутью и поминки.
Мать поплачет, поплачет и начнет попивать: тем дело и кончено.
И мы идем возле, торопясь и не видя этих страшных повестей,
совершающихся под нашими ногами, отделываясь важным недосугом, несколькими
рублями и ласковым словом. А тут вдруг, изумленные, слышим страшный стон,
которым дает о себе весть на веки чеков сломившаяся душа, и, как спросонья,
спрашиваем, откуда взялась эта душа, эта сила?
Княгиня убила свою горничную - разумеется, нехотя и бессознательно, -
она ее замучила по мелочи, сломила ее, гнувши целую жизнь, она истомила ее
унижениями, шероховатым, грубым прикосновением. Она несколько лет не
позволяла ей идти замуж и разре(319)шила только тогда, когда разглядела
чахотку на ее страдальческом лице.
Бедная Саша, бедная жертва гнусной, проклятой русской жизни,
запятнанной крепостным состоянием, - смертью ты вышла на волю! И ты еще была
несравненно счастливее других, в суровом плену княгининого дома ты встретила
друга, и дружба той, которую ты так безмерно любила, проводила тебя заочно
до могилы. Много слез стоила ты ей; незадолго до своей кончины она еще
поминала тебя и благословляла память твою как единственный светлый образ,
явившийся в ее детстве!
...Две молодые девушки (Саша была постарше) вставали рано по утрам,
когда все в доме еще спало, читали евангелие и молились, выходя на двор, под
чистым небом. Они молились о княгине, о компаньонке, просили бога раскрыть
их души; выдумывали себе испытания, не ели целые недели мяса, мечтали о
монастыре и о жизни за гробом.
Такой мистицизм идет к отроческим чертам, к тому возрасту, где все еще
тайна, все религиозная мистерия, пробуждающаяся мысль еще неясно светит
из-за утреннего тумана, а туман еще не рассеян ни опытом, ни страстью.
В тихие и кроткие минуты я любил слушать потом рассказы об этой детской
молитве, которою начиналась одна широкая жизнь и оканчивалось одно
несчастное существование. Образ сироты, оскорбленной грубым благодеянием, и
рабы, оскорбленной безвыходностью своего положения - молящихся на одичалом
дворе о своих притеснителях, - наполнял сердце каким-то умилением, и редкий
покой сходил на душу.
Это чистое и грациозное явление, никем не оцененное из близких в
бессмысленном доме княгини, нашло, сверх диакона и Саши, отзыв и горячее
поклонение всей дворни. Простые люди эти видели в ней больше, чем добрую,
ласковую барышню, они в ней угадали что-то высшее, перед чем они склонялись,
они веровали в нее. Невесты из княгининого дома просили ее приколоть своими
руками какую-нибудь ленту, когда шли к венцу. Одна молодая горничная, -
помнится, ее звали Еленой, - вдруг занемогла колотьем; открылась сильная
(320) плерези 4, надежды спасти ее не было, послали за попом. Девушка,
испуганная, спрашивала мать, все ли кончено; мать, рыдая, сказала ей, что
бог ее скоро позовет. Тогда больная, припав к матери, с горькими слезами
просила сходить за барышней, чтоб она пришла сама благословить ее образом на
тот свет. Когда она пришла к ней, больная взяла ее руку, приложила к своему
лбу и повторяла: "Молитесь обо мне, молитесь!" Молодая девушка, сама
Барыня с досадой скажет: "Только начала было девчонка приучаться к
службе, как вдруг слегла и умерла..." Ключница семидесяти лет проворчит:
"Какие нынче слуги, хуже всякой барышни", и отправится на кутью и поминки.
Мать поплачет, поплачет и начнет попивать: тем дело и кончено.
И мы идем возле, торопясь и не видя этих страшных повестей,
совершающихся под нашими ногами, отделываясь важным недосугом, несколькими
рублями и ласковым словом. А тут вдруг, изумленные, слышим страшный стон,
которым дает о себе весть на веки чеков сломившаяся душа, и, как спросонья,
спрашиваем, откуда взялась эта душа, эта сила?
Княгиня убила свою горничную - разумеется, нехотя и бессознательно, -
она ее замучила по мелочи, сломила ее, гнувши целую жизнь, она истомила ее
унижениями, шероховатым, грубым прикосновением. Она несколько лет не
позволяла ей идти замуж и разре(319)шила только тогда, когда разглядела
чахотку на ее страдальческом лице.
Бедная Саша, бедная жертва гнусной, проклятой русской жизни,
запятнанной крепостным состоянием, - смертью ты вышла на волю! И ты еще была
несравненно счастливее других, в суровом плену княгининого дома ты встретила
друга, и дружба той, которую ты так безмерно любила, проводила тебя заочно
до могилы. Много слез стоила ты ей; незадолго до своей кончины она еще
поминала тебя и благословляла память твою как единственный светлый образ,
явившийся в ее детстве!
...Две молодые девушки (Саша была постарше) вставали рано по утрам,
когда все в доме еще спало, читали евангелие и молились, выходя на двор, под
чистым небом. Они молились о княгине, о компаньонке, просили бога раскрыть
их души; выдумывали себе испытания, не ели целые недели мяса, мечтали о
монастыре и о жизни за гробом.
Такой мистицизм идет к отроческим чертам, к тому возрасту, где все еще
тайна, все религиозная мистерия, пробуждающаяся мысль еще неясно светит
из-за утреннего тумана, а туман еще не рассеян ни опытом, ни страстью.
В тихие и кроткие минуты я любил слушать потом рассказы об этой детской
молитве, которою начиналась одна широкая жизнь и оканчивалось одно
несчастное существование. Образ сироты, оскорбленной грубым благодеянием, и
рабы, оскорбленной безвыходностью своего положения - молящихся на одичалом
дворе о своих притеснителях, - наполнял сердце каким-то умилением, и редкий
покой сходил на душу.
Это чистое и грациозное явление, никем не оцененное из близких в
бессмысленном доме княгини, нашло, сверх диакона и Саши, отзыв и горячее
поклонение всей дворни. Простые люди эти видели в ней больше, чем добрую,
ласковую барышню, они в ней угадали что-то высшее, перед чем они склонялись,
они веровали в нее. Невесты из княгининого дома просили ее приколоть своими
руками какую-нибудь ленту, когда шли к венцу. Одна молодая горничная, -
помнится, ее звали Еленой, - вдруг занемогла колотьем; открылась сильная
(320) плерези 4, надежды спасти ее не было, послали за попом. Девушка,
испуганная, спрашивала мать, все ли кончено; мать, рыдая, сказала ей, что
бог ее скоро позовет. Тогда больная, припав к матери, с горькими слезами
просила сходить за барышней, чтоб она пришла сама благословить ее образом на
тот свет. Когда она пришла к ней, больная взяла ее руку, приложила к своему
лбу и повторяла: "Молитесь обо мне, молитесь!" Молодая девушка, сама