скательна, нетерпелива и держала себя слишком далеко от сироты, чтоб ей в
голову пришло приютиться к ней, отогреться, утешиться в ее близости или
поплакать. Гости не обращали на нее никакого внимания. Компаньонка сносила
ее как каприз княгини, как вещь лишнюю, но которая ей вредить не может; она,
особенно при посторонних, даже показывала, что покровительствует ребенку и
ходатайствует перед княгиней о ней. (314)
Ребенок не привыкал и через год был столько же чужд, как в первый день,
и еще. печальнее. Сама княгиня удивлялась его "сериозности" и иной раз,
видя, как она часы целые уныло сидит за маленькими пяльцами, говорила ей:
"Что ты не порезвишься, не пробежишь", девочка улыбалась, краснела,
благодарила, но оставалась на своем месте.
И княгиня оставляла ее в покое, нисколько не заботясь, в сущности, о
грусти ребенка и не делая ничего для его развлечения. Приходили праздники,
другим детям дарили игрушки, другие дети рассказывали о гуляньях, об
обновах. Сироте ничего не дарили. Княгиня думала, что довольно делает для
нее, давая ей "ров; благо есть башмаки, на что еще куклы! Их в самом деле
было не нужно - она не умела играть, да и не с кем было.
Одно существо поняло положение сироты; за ней была приставлена старушка
няня, она одна просто и наивно любила ребенка. Часто вечером, раздевая ее,
она спрашивала: "Да что же это вы, моя барышня, такие печальные?" Девочка
бросалась к ней на шею и горько плакала, и старушка, заливаясь слезами и
качая головой, уходила с подсвечником в руке.
Так шли годы. Она не жаловалась, она не роптала, она только лет
двенадцати хотела умереть. "Мне все казалось, - писала она, - что я попала
ошибкой в эту жизнь и что скоро ворочусь домой - но где же был мой дом?..
уезжая из Петербурга, я видела большой сугроб снега на могиле моего отца;
моя мать, оставляя меня в Москве, скрылась на широкой, бесконечной дороге...
я горячо плакала и молила бога взять меня скорей до-
"...Мое ребячество было самое печальное, горькое, сколько слез пролито,
не видимых никем, сколько раз, бывало, ночью, не понимая еще, что такое
молитва, я вставала украдкой (не смея и молиться не в назначенное время) и
просила бога, чтоб меня кто-нибудь любил, ласкал. У меня не было той забавы
или игрушки, которая бы заняла меня и утешила, потому что ежели и давали
что-нибудь, то с упреком и с непременным прибавлением: "Ты этого не стоишь".
Каждый лоскут, получаемый от них, был мною оплакан; потом я становилась выше
этого, стремленье к науке душило меня, и ничему больше не завидовала в
других детях, как ученью. Мно(315)гие меня хвалили, находили во мне
способности и с состраданием говорили: "Если б приложить руки к этому
ребенку!" - "Он дивил бы свет", - договаривала я мысленно, и щеки мои
горели, я спешила идти куда-то, мне виднелись мои картины, мои ученики - а
мне не давали клочка бумаги, карандаша... Стремленье выйти в другой мир
становилось -все сильнее и сильнее, и с тем вместе росло презрение к моей
темнице и к ее жестоким часовым, я повторяла беспрерывно стихи Чернеца:
Вот тайна: дней моих весною
Уж я все горе жизни знал.
Помнишь ли ты, мы как-то были у вас, давно, еще в том доме, ты меня
опросил, читала ли я Козлова, и сказал из него именно то же самое место.
Трепет пробежал по мне, я улыбнулась, насилу удерживая слезы".
Глубоко грустная нота
голову пришло приютиться к ней, отогреться, утешиться в ее близости или
поплакать. Гости не обращали на нее никакого внимания. Компаньонка сносила
ее как каприз княгини, как вещь лишнюю, но которая ей вредить не может; она,
особенно при посторонних, даже показывала, что покровительствует ребенку и
ходатайствует перед княгиней о ней. (314)
Ребенок не привыкал и через год был столько же чужд, как в первый день,
и еще. печальнее. Сама княгиня удивлялась его "сериозности" и иной раз,
видя, как она часы целые уныло сидит за маленькими пяльцами, говорила ей:
"Что ты не порезвишься, не пробежишь", девочка улыбалась, краснела,
благодарила, но оставалась на своем месте.
И княгиня оставляла ее в покое, нисколько не заботясь, в сущности, о
грусти ребенка и не делая ничего для его развлечения. Приходили праздники,
другим детям дарили игрушки, другие дети рассказывали о гуляньях, об
обновах. Сироте ничего не дарили. Княгиня думала, что довольно делает для
нее, давая ей "ров; благо есть башмаки, на что еще куклы! Их в самом деле
было не нужно - она не умела играть, да и не с кем было.
Одно существо поняло положение сироты; за ней была приставлена старушка
няня, она одна просто и наивно любила ребенка. Часто вечером, раздевая ее,
она спрашивала: "Да что же это вы, моя барышня, такие печальные?" Девочка
бросалась к ней на шею и горько плакала, и старушка, заливаясь слезами и
качая головой, уходила с подсвечником в руке.
Так шли годы. Она не жаловалась, она не роптала, она только лет
двенадцати хотела умереть. "Мне все казалось, - писала она, - что я попала
ошибкой в эту жизнь и что скоро ворочусь домой - но где же был мой дом?..
уезжая из Петербурга, я видела большой сугроб снега на могиле моего отца;
моя мать, оставляя меня в Москве, скрылась на широкой, бесконечной дороге...
я горячо плакала и молила бога взять меня скорей до-
"...Мое ребячество было самое печальное, горькое, сколько слез пролито,
не видимых никем, сколько раз, бывало, ночью, не понимая еще, что такое
молитва, я вставала украдкой (не смея и молиться не в назначенное время) и
просила бога, чтоб меня кто-нибудь любил, ласкал. У меня не было той забавы
или игрушки, которая бы заняла меня и утешила, потому что ежели и давали
что-нибудь, то с упреком и с непременным прибавлением: "Ты этого не стоишь".
Каждый лоскут, получаемый от них, был мною оплакан; потом я становилась выше
этого, стремленье к науке душило меня, и ничему больше не завидовала в
других детях, как ученью. Мно(315)гие меня хвалили, находили во мне
способности и с состраданием говорили: "Если б приложить руки к этому
ребенку!" - "Он дивил бы свет", - договаривала я мысленно, и щеки мои
горели, я спешила идти куда-то, мне виднелись мои картины, мои ученики - а
мне не давали клочка бумаги, карандаша... Стремленье выйти в другой мир
становилось -все сильнее и сильнее, и с тем вместе росло презрение к моей
темнице и к ее жестоким часовым, я повторяла беспрерывно стихи Чернеца:
Вот тайна: дней моих весною
Уж я все горе жизни знал.
Помнишь ли ты, мы как-то были у вас, давно, еще в том доме, ты меня
опросил, читала ли я Козлова, и сказал из него именно то же самое место.
Трепет пробежал по мне, я улыбнулась, насилу удерживая слезы".
Глубоко грустная нота