утренний смысл
своей жизни не передала ей. Княгиня не умела продолжать изящную в своем роде
роль прародительницы, патриархальной связи многих нитей. С кончиной княжны
все приняло разом, как в гористых местах при захождении солнца, мрачный вид;
длинные черные тени легли на все. Она заперла наглухо дом тетки и осталась
жить во флигеле, двор порос травой, стены и рамы все больше и больше
чернели; сени, на которых вечно спали какие-то желтоватые неуклюжие собаки,
покривились.
Знакомые и родные редели, дом ее пустел, она огорчалась этим, но
поправить не умела.
Уцелев одна из всей семьи, она стала бояться за свою ненужную жизнь и
безжалостно отталкивала все - что могло физически или морально расстроить
равновесие, обеспокоить, огорчить. Боясь прошедшего и воспоминаний, она
удаляла все вещи, принадлежавшие дочерям, даже их портреты. То же было после
княжны - какаду и обезьяна были сосланы в людскую, потом высланы из дома.
Обезьяна доживала свой век в кучерской у Сенатора, задыхаясь от нежинских
корешков и потешая форейторов. (311)
Эгоизм самохранения страшно черствит старое сердце. Когда болезнь
последней дочери ее приняла совершенно отчаянный характер, мать уговорили
ехать домой, и она поехала. Дома она тотчас велела приготовить разные спирты
и капустные листы (она их привязывала к голове) для того, чтоб иметь под
рукой все, что надобно, когда придет страшная весть. Она не простилась ни с
телом мужа, ни с телом дочери, она их не видала после смерти и не была на
похоронах. Когда впоследствии умер Сенатор, ее любимый брат, она догадалась
по нескольким словам племянника о том, что случилось, и просила его не
объявлять ей печальной новости, ни подробности кончины. Как же не жить с
этими мерами против собственного сердца - и такого сговорчивого сердца - до
восьмого, девятого десятка в полном здоровье и с несокрушимым пищеварением.
Впрочем, напомним в защиту княгини, что это уродливое отдаление всего
печального было гораздо больше в ходу у аристократических баловней прошлого
века, чем теперь. Знаменитый Кауниц строго запретил под старость, чтоб при
нем говорили о чьей-нибудь смерти и об оспе, которой он очень боялся. Когда
умер Иосиф II, секретарь, не зная, как доложить Кауницу, решился сказать:
"Ныне царствующий император Леопольд". Кауниц понял и, бледный, опустился на
кресла, не спросив ничего. Садовник его в разговорах миновал слово
"прививка", чтоб не напомнить оспы. Наконец о смерти собственного сына он
узнал случайно от испанского посланника. А над страусами, которые прячут
голову под крыло от опасности, люди смеются!
Для хранения полного покоя своего княгиня учредила особую полицию и
начальство над нею вверила искусным рукам.
Сверх кочующих старух, унаследованных от княжны, у княгини жила
постоянная "компаньонка". Эту почетную должность занимала здоровая,
краснощекая вдова какого-то звенигородского чиновника, надменная своим
"благородством" и асессорским чином покойника, сварливая и неугомонная
женщина, которая никогда не могла простить Наполеону преждевременную смерть
ее звенигородской коровы, погибшей в Отечественную войну 1812 года. Я помню,
как она серьезно заботилась после (312) смерти Александра I, - какой ширины
плерезы ей следует носить по рангу.
Женщина эта играла очень неважную роль, пока княжна была жива, но потом
так ловко умела при
своей жизни не передала ей. Княгиня не умела продолжать изящную в своем роде
роль прародительницы, патриархальной связи многих нитей. С кончиной княжны
все приняло разом, как в гористых местах при захождении солнца, мрачный вид;
длинные черные тени легли на все. Она заперла наглухо дом тетки и осталась
жить во флигеле, двор порос травой, стены и рамы все больше и больше
чернели; сени, на которых вечно спали какие-то желтоватые неуклюжие собаки,
покривились.
Знакомые и родные редели, дом ее пустел, она огорчалась этим, но
поправить не умела.
Уцелев одна из всей семьи, она стала бояться за свою ненужную жизнь и
безжалостно отталкивала все - что могло физически или морально расстроить
равновесие, обеспокоить, огорчить. Боясь прошедшего и воспоминаний, она
удаляла все вещи, принадлежавшие дочерям, даже их портреты. То же было после
княжны - какаду и обезьяна были сосланы в людскую, потом высланы из дома.
Обезьяна доживала свой век в кучерской у Сенатора, задыхаясь от нежинских
корешков и потешая форейторов. (311)
Эгоизм самохранения страшно черствит старое сердце. Когда болезнь
последней дочери ее приняла совершенно отчаянный характер, мать уговорили
ехать домой, и она поехала. Дома она тотчас велела приготовить разные спирты
и капустные листы (она их привязывала к голове) для того, чтоб иметь под
рукой все, что надобно, когда придет страшная весть. Она не простилась ни с
телом мужа, ни с телом дочери, она их не видала после смерти и не была на
похоронах. Когда впоследствии умер Сенатор, ее любимый брат, она догадалась
по нескольким словам племянника о том, что случилось, и просила его не
объявлять ей печальной новости, ни подробности кончины. Как же не жить с
этими мерами против собственного сердца - и такого сговорчивого сердца - до
восьмого, девятого десятка в полном здоровье и с несокрушимым пищеварением.
Впрочем, напомним в защиту княгини, что это уродливое отдаление всего
печального было гораздо больше в ходу у аристократических баловней прошлого
века, чем теперь. Знаменитый Кауниц строго запретил под старость, чтоб при
нем говорили о чьей-нибудь смерти и об оспе, которой он очень боялся. Когда
умер Иосиф II, секретарь, не зная, как доложить Кауницу, решился сказать:
"Ныне царствующий император Леопольд". Кауниц понял и, бледный, опустился на
кресла, не спросив ничего. Садовник его в разговорах миновал слово
"прививка", чтоб не напомнить оспы. Наконец о смерти собственного сына он
узнал случайно от испанского посланника. А над страусами, которые прячут
голову под крыло от опасности, люди смеются!
Для хранения полного покоя своего княгиня учредила особую полицию и
начальство над нею вверила искусным рукам.
Сверх кочующих старух, унаследованных от княжны, у княгини жила
постоянная "компаньонка". Эту почетную должность занимала здоровая,
краснощекая вдова какого-то звенигородского чиновника, надменная своим
"благородством" и асессорским чином покойника, сварливая и неугомонная
женщина, которая никогда не могла простить Наполеону преждевременную смерть
ее звенигородской коровы, погибшей в Отечественную войну 1812 года. Я помню,
как она серьезно заботилась после (312) смерти Александра I, - какой ширины
плерезы ей следует носить по рангу.
Женщина эта играла очень неважную роль, пока княжна была жива, но потом
так ловко умела при