ватага солдат, препьяных, один
бросился с Павла Ивановича дорожный тулупчик скидывать; старик не дает,
солдат выхватил тесак да по лицу его и хвать, так у них до кончины шрам и
остался; другие принялись (32) за нас, один солдат вырвал вас у кормилицы,
развернул пеленки, нет ли-де каких ассигнаций или брильянтов, видит, что
ничего нет, так нарочно, азарник, изодрал пеленки, да и бросил. Только они
ушли, случилась вот какая беда. Помните нашего Платона, что в солдаты
отдали, он сильно любил выпить, и был он в этот день очень в кураже; повязал
себе саблю, так и ходил. Граф Ростопчин всем раздавал в арсенале за день до
вступления неприятеля всякое оружие, вот и он промыслил себе саблю. Под
вечер видит он, что драгун верхом въехал на двор; возле конюшни стояла
лошадь, драгун хотел ее взять с собой, но только Платон стремглав бросился к
нему и, уцепившись за поводья, сказал: "Лошадь наша, я тебе ее не дам".
Драгун погрозил ему пистолетом, да, видно, он не был заряжен; барин сам
видел и закричал ему: "Оставь лошадь, не твое дело". Куда ты! Платон
выхватил саблю да как хватит его по голове, драгун-то и покачнулся, а он его
еще Да еще. Ну, думаем, мы, - теперь пришла наша смерть, как увидят его
товарищи, тут нам и конец. А Платон-то, как драгун свалился, схватил его за-
ноги и стащил в творило, так его и бросил, бедняжку, а еще он был жив;
лошадь его стоит, ни с места, и бьет ногой землю, словно понимает; наши люди
заперли ее в конюшню, должно быть, она там сгорела. Мы все скорей со двора
долой, пожар-то все страшнее и страшнее, измученные, не евши, взошли мы в
какой-то уцелевший дом и бросились отдохнуть; не прошло часу, наши люди с
улицы кричат: "Выходите, выходите, огонь, огонь!" - тут я взяла кусок
равендюка с бильярда и завернула вас от ночного ветра; добрались мы так до
Твертской площади, тут французы тушили, потому что их набольшой жил в
губернаторском доме; сели мы так просто на улице, караульные везде ходят,
другие, верховые ездят. А вы-то кричите, надсаждаетесь, у кормилицы молоко
пропало, ни у кого ни куска хлеба. С нами была тогда Наталья Константиновна,
знаете, бой-девка, она увидела, что в углу солдаты что-то едят, взяла вас -
и прямо к ним, показывает: маленькому, мол, манже 28; они сначала посмотрели
на нее так сурово, да и говорят: "Але, але" 29, а она их ругать, - экие,
мол, окаянные, (33) такие, сякие, солдаты ничего не поняли, а таки вспрынули
со смеха и дали ей для вас хлеба моченого с водой и ей дали краюшку. Утром
рано подходит офицер и всех мужчин забрал, и вашего папеньку тоже, оставил
одних женщин да раненого Павла Ивановича, и повел их тушить окольные домы,
так до самого вечера пробыли мы одни; сидим и плачем, да и только. В сумерки
приходит барин и с ним какой-то офицер...
Позвольте мне сменить старушку и продолжать ее рассказ. Мой отец,
окончив свою брандмайорскую должность, встретил у Страстного монастыря
эскадрон итальянской конницы, он подошел к их начальнику и рассказал ему
по-итальянски, в каком положении находится семья. Итальянец, услышав la sua
dolce favella 30, обещал переговорить с герцогом Тревизским и предварительно
поставить часового в предупреждение диких сцен вроде той, которая была в
саду Голохвастова. С этим приказанием он отправил офицера с моим отцом.
Услышав, что вся компания второй день ничего не ела, офицер повел
бросился с Павла Ивановича дорожный тулупчик скидывать; старик не дает,
солдат выхватил тесак да по лицу его и хвать, так у них до кончины шрам и
остался; другие принялись (32) за нас, один солдат вырвал вас у кормилицы,
развернул пеленки, нет ли-де каких ассигнаций или брильянтов, видит, что
ничего нет, так нарочно, азарник, изодрал пеленки, да и бросил. Только они
ушли, случилась вот какая беда. Помните нашего Платона, что в солдаты
отдали, он сильно любил выпить, и был он в этот день очень в кураже; повязал
себе саблю, так и ходил. Граф Ростопчин всем раздавал в арсенале за день до
вступления неприятеля всякое оружие, вот и он промыслил себе саблю. Под
вечер видит он, что драгун верхом въехал на двор; возле конюшни стояла
лошадь, драгун хотел ее взять с собой, но только Платон стремглав бросился к
нему и, уцепившись за поводья, сказал: "Лошадь наша, я тебе ее не дам".
Драгун погрозил ему пистолетом, да, видно, он не был заряжен; барин сам
видел и закричал ему: "Оставь лошадь, не твое дело". Куда ты! Платон
выхватил саблю да как хватит его по голове, драгун-то и покачнулся, а он его
еще Да еще. Ну, думаем, мы, - теперь пришла наша смерть, как увидят его
товарищи, тут нам и конец. А Платон-то, как драгун свалился, схватил его за-
ноги и стащил в творило, так его и бросил, бедняжку, а еще он был жив;
лошадь его стоит, ни с места, и бьет ногой землю, словно понимает; наши люди
заперли ее в конюшню, должно быть, она там сгорела. Мы все скорей со двора
долой, пожар-то все страшнее и страшнее, измученные, не евши, взошли мы в
какой-то уцелевший дом и бросились отдохнуть; не прошло часу, наши люди с
улицы кричат: "Выходите, выходите, огонь, огонь!" - тут я взяла кусок
равендюка с бильярда и завернула вас от ночного ветра; добрались мы так до
Твертской площади, тут французы тушили, потому что их набольшой жил в
губернаторском доме; сели мы так просто на улице, караульные везде ходят,
другие, верховые ездят. А вы-то кричите, надсаждаетесь, у кормилицы молоко
пропало, ни у кого ни куска хлеба. С нами была тогда Наталья Константиновна,
знаете, бой-девка, она увидела, что в углу солдаты что-то едят, взяла вас -
и прямо к ним, показывает: маленькому, мол, манже 28; они сначала посмотрели
на нее так сурово, да и говорят: "Але, але" 29, а она их ругать, - экие,
мол, окаянные, (33) такие, сякие, солдаты ничего не поняли, а таки вспрынули
со смеха и дали ей для вас хлеба моченого с водой и ей дали краюшку. Утром
рано подходит офицер и всех мужчин забрал, и вашего папеньку тоже, оставил
одних женщин да раненого Павла Ивановича, и повел их тушить окольные домы,
так до самого вечера пробыли мы одни; сидим и плачем, да и только. В сумерки
приходит барин и с ним какой-то офицер...
Позвольте мне сменить старушку и продолжать ее рассказ. Мой отец,
окончив свою брандмайорскую должность, встретил у Страстного монастыря
эскадрон итальянской конницы, он подошел к их начальнику и рассказал ему
по-итальянски, в каком положении находится семья. Итальянец, услышав la sua
dolce favella 30, обещал переговорить с герцогом Тревизским и предварительно
поставить часового в предупреждение диких сцен вроде той, которая была в
саду Голохвастова. С этим приказанием он отправил офицера с моим отцом.
Услышав, что вся компания второй день ничего не ела, офицер повел