омещенные в "Полярной звезде", рапсодичны, не
имеют единства, прерываются случайно, забегают иногда, иногда отстают. Я
чувствую, что это правда, - но поправить не могу. Сделать дополнения,
привести главы в хронологический порядок - дело не трудное; но все
переплавить, dun jet 22, я не берусь.
"Былое и думы" не были писаны подряд; между иными главами лежат целые
годы. Оттого на всем остался оттенок своего времени и разных настроений -
мне бы не хотелось стереть его.
Это не столько записки, сколько исповедь, около которой, по поводу
которой собрались там-сям схваченные воспоминания из былого, там-сям
остановленные мысли из дум. Впрочем, в совокупности этих пристроек,
надстроек, флигелей единство есть, по крайней мере мне так кажется.
Записки эти не первый опыт. Мне было лет двадцать пять, когда я начинал
писать что-то вроде воспоминаний. Случилось это так: переведенный из Вятки
во Владимир - я ужасно скучал. Остановка перед Москвой дразнила меня,
оскорбляла; я был в положении человека, сидящего на последней станции без
лошадей!
В сущности, это был чуть ли не самый "чистый, самый серьезный период
оканчивавшейся юности" 23. И скучал-то я тогда светло и счастливо, как дети
скучают накануне (27) праздника или дня рождения. Всякий1 день приходили
письма, писанные мелким шрифтом; я был горд и счастлив ими, я ими рос. Тем
не менее разлука мучила, и я не знал, за что приняться, чтоб поскорее
протолкнуть эту вечность - каких-нибудь четырех месяцев... Я послушался
данного мне совета и стал на досуге записывать мои воспоминания о Крутицах,
о Вятке. Три тетрадки были написаны... потом прошедшее потонуло в свете
настоящего.
В 1840 Белинский прочел их, они ему понравились, и он напечатал две
тетрадки в "Отечественных записках" (первую и третью), остальная и теперь
должна валяться где-нибудь в нашем московском доме, если не пошла на
подтопки.
Прошло пятнадцать лет 24, "я жил в одном из лондонских захолустий,близ
Примроз-Гиля, отделенный от всего мира далью, туманом и своей волей.
В Лондоне не было ни одного близкого мне человека. Были люди, которых я
уважал, которые уважали меня, но близкого никого. Все подходившие,
отходившие, встречавшиеся занимались одними общими интересами, делами всего
человечества, по крайней мере делами целого народа; знакомства их были, так
сказать, безличные. Месяцы проходили, и ни одного слова о том, о чем
хотелось поговорить.
...А между тем.я тогда едва начинал приходить в себя, оправляться после
ряда страшных событий, несчастий, ошибок. История Последних годов моей жизни
представлялась мне яснее и яснее, и я с ужасом видел, что ни один человек,
кроме меня, не знает ее и что с моей смертью умрет истина.
Я решился писать; но одно воспоминание вызывало сотни других; все
старое, полузабытое воскресало: отроческие мечты, юношеские надежды, удаль
молодости, тюрьма и ссылка - эти ранние несчаетия, не оставившие никакой
горечи на душе, пронесшиеся, как вешние грозы, освежая и укрепляя своими
ударами молодую жизнь".
Этот раз я писал не для того, чтобы выиграть время, - торопиться было
некуда. (28)
Когда я начинал новый труд, я совершенно не помнил о существовании
"Записок одного молодого человека" и как-то случайно попал на них в British
Museume 25, перебирая русские журналы. Я велел их списать
имеют единства, прерываются случайно, забегают иногда, иногда отстают. Я
чувствую, что это правда, - но поправить не могу. Сделать дополнения,
привести главы в хронологический порядок - дело не трудное; но все
переплавить, dun jet 22, я не берусь.
"Былое и думы" не были писаны подряд; между иными главами лежат целые
годы. Оттого на всем остался оттенок своего времени и разных настроений -
мне бы не хотелось стереть его.
Это не столько записки, сколько исповедь, около которой, по поводу
которой собрались там-сям схваченные воспоминания из былого, там-сям
остановленные мысли из дум. Впрочем, в совокупности этих пристроек,
надстроек, флигелей единство есть, по крайней мере мне так кажется.
Записки эти не первый опыт. Мне было лет двадцать пять, когда я начинал
писать что-то вроде воспоминаний. Случилось это так: переведенный из Вятки
во Владимир - я ужасно скучал. Остановка перед Москвой дразнила меня,
оскорбляла; я был в положении человека, сидящего на последней станции без
лошадей!
В сущности, это был чуть ли не самый "чистый, самый серьезный период
оканчивавшейся юности" 23. И скучал-то я тогда светло и счастливо, как дети
скучают накануне (27) праздника или дня рождения. Всякий1 день приходили
письма, писанные мелким шрифтом; я был горд и счастлив ими, я ими рос. Тем
не менее разлука мучила, и я не знал, за что приняться, чтоб поскорее
протолкнуть эту вечность - каких-нибудь четырех месяцев... Я послушался
данного мне совета и стал на досуге записывать мои воспоминания о Крутицах,
о Вятке. Три тетрадки были написаны... потом прошедшее потонуло в свете
настоящего.
В 1840 Белинский прочел их, они ему понравились, и он напечатал две
тетрадки в "Отечественных записках" (первую и третью), остальная и теперь
должна валяться где-нибудь в нашем московском доме, если не пошла на
подтопки.
Прошло пятнадцать лет 24, "я жил в одном из лондонских захолустий,близ
Примроз-Гиля, отделенный от всего мира далью, туманом и своей волей.
В Лондоне не было ни одного близкого мне человека. Были люди, которых я
уважал, которые уважали меня, но близкого никого. Все подходившие,
отходившие, встречавшиеся занимались одними общими интересами, делами всего
человечества, по крайней мере делами целого народа; знакомства их были, так
сказать, безличные. Месяцы проходили, и ни одного слова о том, о чем
хотелось поговорить.
...А между тем.я тогда едва начинал приходить в себя, оправляться после
ряда страшных событий, несчастий, ошибок. История Последних годов моей жизни
представлялась мне яснее и яснее, и я с ужасом видел, что ни один человек,
кроме меня, не знает ее и что с моей смертью умрет истина.
Я решился писать; но одно воспоминание вызывало сотни других; все
старое, полузабытое воскресало: отроческие мечты, юношеские надежды, удаль
молодости, тюрьма и ссылка - эти ранние несчаетия, не оставившие никакой
горечи на душе, пронесшиеся, как вешние грозы, освежая и укрепляя своими
ударами молодую жизнь".
Этот раз я писал не для того, чтобы выиграть время, - торопиться было
некуда. (28)
Когда я начинал новый труд, я совершенно не помнил о существовании
"Записок одного молодого человека" и как-то случайно попал на них в British
Museume 25, перебирая русские журналы. Я велел их списать