и перечитал.
Чувство, возбужденное ими, было странно: я так ощутительно увидел, насколько
я состарелся в эти пятнадцать лет, что на первое время это потрясло меня. Я
играл еще тогда жизнию и самим счастием, как будто ему и конца не было. Тон
"Записок одного молодого человека" до того был розен, что я не мог ничего
взять из них; они принадлежат молодому времени, они должны остаться сами по
себе. Их утреннее освещение нейдет к моему вечернему труду. В них много
истинного, но много также и шалости; сверх того, на них остался очевидный
для меня след Гейне, которого я с увлечением читал в Вятке. На "Былом и
думах" видны следы жизни, и больше никаких следов не видать.
Мои труд двигался медленно... много надобно времени для того, чтобы
иная быль;отстоялась в прозрачную думу-.неутешительную, грустную, но
примиряющую пониманием. Без этого может быть искренность, но не может быть
истины!
Несколько опытов мне не удались, - я их бросил. Наконец, перечитывая
нынешним летом одному из друзей юности мои последние тетради, я сам узнал
знакомые черты и остановился... труд мой был кончен!
Очень может быть, что я далеко переценил его, что в этих едва
обозначенных очерках схоронено так много только для меня одного; может, я
гораздо больше читаю, чем написано; сказанное будит во мне сны, служит
иероглифом, к которому у меня есть ключ. Может, я один слышу, как под этими
строками бьются духи... может, но оттого книга эта мне не меньше дорога. Она
долго заменяла мне и людей и утраченное. Пришло время и с нею расстаться.
Все личное быстро осыпается, этому обнищанию надо покориться. Это не
отчаяние, не старчество, не холод и не равнодушие: это - седая юность, одна
из форм выздоровления или, лучше, самый процесс его. Человечески переживать
иные раны можно только этим путем. (29)
В монахе, каких бы лет он ни был, постоянно встречается и старец и
юноша. Он похоронами всего личного возвратился к юности. Ему стало легко,
широко... иногда елищком широко... Действительно, человеку бывает подчас
пусто, сиротливо между безличными всеобщностями, историческими стихиями и
образами будущего, проходящими по их поверхности, как облачные тени. Но что
же из этого? Людям хотелось бы все сохранить: и розы, и снег; им хотелось
бы, чтоб около спелых гроздьев винограда вились майские цветы! Монахи
спасались от минут ропота молитвой. У нас нет молитвы: у нас есть труд. Труд
- наша молитва. Быть может, что плод того и другого будет одинакий, но на
сию минуту не об этом речь.
Да, в жизни есть пристрастие к возвращающемуся ритму, к повторению
мотива; кто не знает, как старчество близко к детству? Вглядитесь, и вы
увидите, что по обе стороны полного разгара жизни, с ее венками из цветов и
терний, с ее колыбелями и гробами, часто повторяются эпохи, сходные в
главных чертах. Чего юность еще не имела, то уже утрачено; о чем юность
мечтала, без личных видов, выходит светлее, спокойнее и также без личных
видов из-за туч и зарева.
...Когда я думаю о том, как мы двое теперь, под пятьдесят лет, стоим за
первым станком русского вольного слова, мне кажется, что наше ребячье Грютли
на Воробьевых горах было не тридцать три года тому назад, а много -три!
Жизнь... жизни, народы, революции, любимейшие головы возникали,
менялись и исчезали между Воробьевыми горами и Примроз-Гилем; след их уже
почти замет
Чувство, возбужденное ими, было странно: я так ощутительно увидел, насколько
я состарелся в эти пятнадцать лет, что на первое время это потрясло меня. Я
играл еще тогда жизнию и самим счастием, как будто ему и конца не было. Тон
"Записок одного молодого человека" до того был розен, что я не мог ничего
взять из них; они принадлежат молодому времени, они должны остаться сами по
себе. Их утреннее освещение нейдет к моему вечернему труду. В них много
истинного, но много также и шалости; сверх того, на них остался очевидный
для меня след Гейне, которого я с увлечением читал в Вятке. На "Былом и
думах" видны следы жизни, и больше никаких следов не видать.
Мои труд двигался медленно... много надобно времени для того, чтобы
иная быль;отстоялась в прозрачную думу-.неутешительную, грустную, но
примиряющую пониманием. Без этого может быть искренность, но не может быть
истины!
Несколько опытов мне не удались, - я их бросил. Наконец, перечитывая
нынешним летом одному из друзей юности мои последние тетради, я сам узнал
знакомые черты и остановился... труд мой был кончен!
Очень может быть, что я далеко переценил его, что в этих едва
обозначенных очерках схоронено так много только для меня одного; может, я
гораздо больше читаю, чем написано; сказанное будит во мне сны, служит
иероглифом, к которому у меня есть ключ. Может, я один слышу, как под этими
строками бьются духи... может, но оттого книга эта мне не меньше дорога. Она
долго заменяла мне и людей и утраченное. Пришло время и с нею расстаться.
Все личное быстро осыпается, этому обнищанию надо покориться. Это не
отчаяние, не старчество, не холод и не равнодушие: это - седая юность, одна
из форм выздоровления или, лучше, самый процесс его. Человечески переживать
иные раны можно только этим путем. (29)
В монахе, каких бы лет он ни был, постоянно встречается и старец и
юноша. Он похоронами всего личного возвратился к юности. Ему стало легко,
широко... иногда елищком широко... Действительно, человеку бывает подчас
пусто, сиротливо между безличными всеобщностями, историческими стихиями и
образами будущего, проходящими по их поверхности, как облачные тени. Но что
же из этого? Людям хотелось бы все сохранить: и розы, и снег; им хотелось
бы, чтоб около спелых гроздьев винограда вились майские цветы! Монахи
спасались от минут ропота молитвой. У нас нет молитвы: у нас есть труд. Труд
- наша молитва. Быть может, что плод того и другого будет одинакий, но на
сию минуту не об этом речь.
Да, в жизни есть пристрастие к возвращающемуся ритму, к повторению
мотива; кто не знает, как старчество близко к детству? Вглядитесь, и вы
увидите, что по обе стороны полного разгара жизни, с ее венками из цветов и
терний, с ее колыбелями и гробами, часто повторяются эпохи, сходные в
главных чертах. Чего юность еще не имела, то уже утрачено; о чем юность
мечтала, без личных видов, выходит светлее, спокойнее и также без личных
видов из-за туч и зарева.
...Когда я думаю о том, как мы двое теперь, под пятьдесят лет, стоим за
первым станком русского вольного слова, мне кажется, что наше ребячье Грютли
на Воробьевых горах было не тридцать три года тому назад, а много -три!
Жизнь... жизни, народы, революции, любимейшие головы возникали,
менялись и исчезали между Воробьевыми горами и Примроз-Гилем; след их уже
почти замет