Бонарроти рисует на стене Сикстинской капеллы Иисуса Христа
широкоплечим атлетом, Геркулесом в цвете лет и силы.
После храма св. Петра зодчество церквей совсем пало и свелось, наконец,
на простое повторение в разных размерах то древних греческих периптеров, то
церкви св. Петра.
Один Парфенон назвали церковью св. Магдалены в Париже. Другой - биржей
в Нью-Йорке. (279)
Без веры и без особых обстоятельств трудно было создать что-нибудь
живое; все новые церкви дышали натяжкой, лицемерием, анахронизмом, как
пятиглавые судки с луковками вместо пробок, на индо-византийский манер,
которые строит Николай с Тоном, или как угловатые готические, оскорбляющие
артистический глаз церкви, которыми англичане украшают свои города.
Но именно обстоятельства, при которых Витберг сочинил свой проект, его
личность и настроение императора Александра выходили из ряда вон.
Война 1812 года сильно потрясла умы в России, долго после освобождения
Москвы не могли устояться волнующиеся мысли и нервное раздражение. События
вне России, взятие Парижа, история ста дней, ожидания, слухи, Ватерлоо,
Наполеон, плывущий за океан, траур по убитым родственникам, страх за живых,
возвращающиеся войска, ратники, идущие домой, - все это сильно действовало
на самые грубые натуры. Представьте же себе артиста-юношу, мистика,
художника, одаренного творческой силой, и притом фанатика, под влиянием
совершающегося, под влиянием царского вызова и своего собственного гения.
Близ Москвы, между Можайской и Калужской дорогой, небольшая
возвышенность царит над всем городом. Это те Воробьевы горы, о которых я
упоминал в первых воспоминаниях юности. Весь город стелется у их подошвы, с
их высот один из самых изящных видов на Москву. Здесь стоял плачущий Иоанн
Грозный, тогда еще молодой развратник, и смотрел, как горела его столица;
здесь явился перед ним иерей Сильвестр и строгим словом пересоздал на
двадцать лет гениального изверга.
Эту гору обогнул Наполеон с своей армией, тут переломилась его сила, от
подошвы Воробьевых гор началось отступление.
Можно ли было найти лучше место для храма в память 1812 года как
дальнейшую точку, до которой достигнул неприятель?
Но это еще мало, надобно было самую гору превратить в нижнюю часть
храма, поле до реки обнять колоннадой и на этой базе, построенной с трех
сторон самой природой, поставить второй и третий храм, представлявшие
удивительное единство. (280)
Храм Витберга, как главный Догмат христианства, тройственен и
неразделен.
Нижний храм, иссеченный в горе, имел форму параллелограмма, гроба,
тела; его наружность представляла тяжелый портал, поддерживаемый почти
египетскими колоннами; он пропадал в горе, в дикой, необработанной природе.
Храм этот был освещен лампами в этрурийских высоких канделабрах, дневной
свет скудно падал в него из второго храма, проходя сквозь прозрачный образ
рождества. В этой крипте должны были покоиться все герои, павшие в 1812
году, вечная панихида должна была служиться о убиенных на поле битвы, по
стенам должны были быть иссечены имена всех их, от полководцев до рядовых.
На этом гробе, на этом кладбище разбрасывался во все стороны
равноконечный греческий крест второго храма - храма распростертых рук,
жизни, страданий, труда. Колоннада, ведущая к нему, была украшена статуям и
ветхозаветных лиц
широкоплечим атлетом, Геркулесом в цвете лет и силы.
После храма св. Петра зодчество церквей совсем пало и свелось, наконец,
на простое повторение в разных размерах то древних греческих периптеров, то
церкви св. Петра.
Один Парфенон назвали церковью св. Магдалены в Париже. Другой - биржей
в Нью-Йорке. (279)
Без веры и без особых обстоятельств трудно было создать что-нибудь
живое; все новые церкви дышали натяжкой, лицемерием, анахронизмом, как
пятиглавые судки с луковками вместо пробок, на индо-византийский манер,
которые строит Николай с Тоном, или как угловатые готические, оскорбляющие
артистический глаз церкви, которыми англичане украшают свои города.
Но именно обстоятельства, при которых Витберг сочинил свой проект, его
личность и настроение императора Александра выходили из ряда вон.
Война 1812 года сильно потрясла умы в России, долго после освобождения
Москвы не могли устояться волнующиеся мысли и нервное раздражение. События
вне России, взятие Парижа, история ста дней, ожидания, слухи, Ватерлоо,
Наполеон, плывущий за океан, траур по убитым родственникам, страх за живых,
возвращающиеся войска, ратники, идущие домой, - все это сильно действовало
на самые грубые натуры. Представьте же себе артиста-юношу, мистика,
художника, одаренного творческой силой, и притом фанатика, под влиянием
совершающегося, под влиянием царского вызова и своего собственного гения.
Близ Москвы, между Можайской и Калужской дорогой, небольшая
возвышенность царит над всем городом. Это те Воробьевы горы, о которых я
упоминал в первых воспоминаниях юности. Весь город стелется у их подошвы, с
их высот один из самых изящных видов на Москву. Здесь стоял плачущий Иоанн
Грозный, тогда еще молодой развратник, и смотрел, как горела его столица;
здесь явился перед ним иерей Сильвестр и строгим словом пересоздал на
двадцать лет гениального изверга.
Эту гору обогнул Наполеон с своей армией, тут переломилась его сила, от
подошвы Воробьевых гор началось отступление.
Можно ли было найти лучше место для храма в память 1812 года как
дальнейшую точку, до которой достигнул неприятель?
Но это еще мало, надобно было самую гору превратить в нижнюю часть
храма, поле до реки обнять колоннадой и на этой базе, построенной с трех
сторон самой природой, поставить второй и третий храм, представлявшие
удивительное единство. (280)
Храм Витберга, как главный Догмат христианства, тройственен и
неразделен.
Нижний храм, иссеченный в горе, имел форму параллелограмма, гроба,
тела; его наружность представляла тяжелый портал, поддерживаемый почти
египетскими колоннами; он пропадал в горе, в дикой, необработанной природе.
Храм этот был освещен лампами в этрурийских высоких канделабрах, дневной
свет скудно падал в него из второго храма, проходя сквозь прозрачный образ
рождества. В этой крипте должны были покоиться все герои, павшие в 1812
году, вечная панихида должна была служиться о убиенных на поле битвы, по
стенам должны были быть иссечены имена всех их, от полководцев до рядовых.
На этом гробе, на этом кладбище разбрасывался во все стороны
равноконечный греческий крест второго храма - храма распростертых рук,
жизни, страданий, труда. Колоннада, ведущая к нему, была украшена статуям и
ветхозаветных лиц