афоризмы, неожиданные эффектные сближения, сравнения и
метафоры придают языку Герцена изумительную яркость и красочность. Горькая
ирония у него чередуется с забавным анекдотом, саркастическая насмешка - с
легким каламбуром, а редкостный архаизм - с смелым галлицизмом; народный
русский говор сосуществует в "Былом и думах" с обилием иноязычных слов. В
этих контрастных столкновениях проявляла себя характерная экспрессивность
стиля Герцена.
"Канцелярия министра внутренних дел, - пишет Герцен, - относилась к
канцелярии вятского губернатора, как сапоги вычищенные относятся к
невычищенным; та же кожа, те же подошвы, но одни в грязи, а другие под
лаком". Мимоходом он назовет конюшню "богоугодным заведением для кляч",
графа Панина сравнит с "жирафом в андреевской ленте", а "появление
полицейского в России" уподобит "черепице, упавшей на голову".
Неожиданные острые контрасты служили излюбленным приемом
Герцена-стилиста. Порою они нарушали обычное представление о "нормах"
литературного языка. В галлицизмах и "неверностях в языке" "Былого и дум"
упрекал Герцена Тургенев 15. "...Слог твой чересчур небрежен", - пишет
Тургенев Герцену об отрывках в (19) третьей книжке "Полярной звезды" 16.
"Это тем более неприятна, - продолжает он, - что вообще язык твой легок,
быстр, светел и имеет свою физиономию" 17. Но то, в чем Тургенев видел "до
безумия неправильный" язык 18, самому Герцену казалось органически
необходимым художественным .элементом рассказа, не отклонением и нарушением
литературной нормы, а выражением его, герценовского, понимания этой "нормы".
Мемуарам свойственна крайняя напряженность, динамичность как в языке и
стиле, так и в самом построении предложения. В одном из писем Герцен
сравнивал "Былое и думы" с "ближайшим писанием к разговору: тут и факты, и
слезы, и хохот, и теория..." Он добивался непринужденного стиля рассказа,
естественной простоты в развитии действия.
"Надобно фразы круто резать, швырять и, главное, сжимать", - писал
Герцен (письмо к Н. П. Огареву, 25 октября 1867 г.). И он бесконечно
варьирует свою фразу, под его пером предложение становится гибким и
выразительным. Фразы "круто режутся" и "швыряются", как в отрывке "После
набега" - замечательном образчике герценовской экспрессии и политической
патетики, в сосредоточенном драматизме "рассказа о семейной драме" они
достигают предельной лаконичности и сдержанности (см.. например, главу
"Смерть").
Излюбленной формой образного и динамического раскрытия: мысли Герцену
часто служил диалог во всех его видах, от безыскусственной, непринужденной
беседы до диалога напряженного, протекающего почти без авторских ремарок. В
"Былом и думах" диалог везникает в самых драматических эпизодах, воздействие
его необычайно сильно (см. главу "Третье марта и девятое мая 1838 года",
рассказ о "маленьком романе" с Медведевой- в главе "Разлука", сцену смерти
Natalie и др.). Благодаря диалогической форме ярче обрисовывались облик и
убеждения герценовского "собеседника". Иногда диалог явно инсценируется
автором в тех же целях более полной характеристики образа (например,
"ручного судьи" в главе XV, см. также "великолепную сцену", говоря словами
Герцена, с полковником в начале главы "Апогей и перигей" и др.).
Диалог открывал широкие возможности для введе
метафоры придают языку Герцена изумительную яркость и красочность. Горькая
ирония у него чередуется с забавным анекдотом, саркастическая насмешка - с
легким каламбуром, а редкостный архаизм - с смелым галлицизмом; народный
русский говор сосуществует в "Былом и думах" с обилием иноязычных слов. В
этих контрастных столкновениях проявляла себя характерная экспрессивность
стиля Герцена.
"Канцелярия министра внутренних дел, - пишет Герцен, - относилась к
канцелярии вятского губернатора, как сапоги вычищенные относятся к
невычищенным; та же кожа, те же подошвы, но одни в грязи, а другие под
лаком". Мимоходом он назовет конюшню "богоугодным заведением для кляч",
графа Панина сравнит с "жирафом в андреевской ленте", а "появление
полицейского в России" уподобит "черепице, упавшей на голову".
Неожиданные острые контрасты служили излюбленным приемом
Герцена-стилиста. Порою они нарушали обычное представление о "нормах"
литературного языка. В галлицизмах и "неверностях в языке" "Былого и дум"
упрекал Герцена Тургенев 15. "...Слог твой чересчур небрежен", - пишет
Тургенев Герцену об отрывках в (19) третьей книжке "Полярной звезды" 16.
"Это тем более неприятна, - продолжает он, - что вообще язык твой легок,
быстр, светел и имеет свою физиономию" 17. Но то, в чем Тургенев видел "до
безумия неправильный" язык 18, самому Герцену казалось органически
необходимым художественным .элементом рассказа, не отклонением и нарушением
литературной нормы, а выражением его, герценовского, понимания этой "нормы".
Мемуарам свойственна крайняя напряженность, динамичность как в языке и
стиле, так и в самом построении предложения. В одном из писем Герцен
сравнивал "Былое и думы" с "ближайшим писанием к разговору: тут и факты, и
слезы, и хохот, и теория..." Он добивался непринужденного стиля рассказа,
естественной простоты в развитии действия.
"Надобно фразы круто резать, швырять и, главное, сжимать", - писал
Герцен (письмо к Н. П. Огареву, 25 октября 1867 г.). И он бесконечно
варьирует свою фразу, под его пером предложение становится гибким и
выразительным. Фразы "круто режутся" и "швыряются", как в отрывке "После
набега" - замечательном образчике герценовской экспрессии и политической
патетики, в сосредоточенном драматизме "рассказа о семейной драме" они
достигают предельной лаконичности и сдержанности (см.. например, главу
"Смерть").
Излюбленной формой образного и динамического раскрытия: мысли Герцену
часто служил диалог во всех его видах, от безыскусственной, непринужденной
беседы до диалога напряженного, протекающего почти без авторских ремарок. В
"Былом и думах" диалог везникает в самых драматических эпизодах, воздействие
его необычайно сильно (см. главу "Третье марта и девятое мая 1838 года",
рассказ о "маленьком романе" с Медведевой- в главе "Разлука", сцену смерти
Natalie и др.). Благодаря диалогической форме ярче обрисовывались облик и
убеждения герценовского "собеседника". Иногда диалог явно инсценируется
автором в тех же целях более полной характеристики образа (например,
"ручного судьи" в главе XV, см. также "великолепную сцену", говоря словами
Герцена, с полковником в начале главы "Апогей и перигей" и др.).
Диалог открывал широкие возможности для введе