велел слуге принести
бренные остатки Гарди, его шкуру; внутренность была в пермских желудках.
Полгорода занемогло от ужаса.
Между тем Долгорукий, довольный тем, что ловко подшутил над приятелями,
ехал торжественно в Верхотурье. Третья повозка везла целый курятник, -
курятник, едущий на почтовых! По дороге он увез с нескольких станций
приходные книги, перемешал их, поправил в них цифры и чуть не свел с ума
почтовое ведомство, которое и с книгами не всегда ловко сводило концы с
концами.
Удушливая пустота и немота русской жизни, странным образом соединенная
с живостью и даже бурностью характера, особенно развивает в нас всякие
юродства.
В петушьем крике Суворова, как в собачьем паштете князя Долгорукова, в
диких выходках Измайлова, в полудобровольном безумии Мамонова и буйных
преступлениях Толстого-Американца я слышу родственную .ноту, знакомую нам
всем, но которая у нас ослаблена образованием или направлена на что-нибудь
другое.
Я лично знал Толстого и именно в ту эпоху, когда он лишился своей
дочери Сарры, необыкновенной девушки, с высоким поэтическим даром. Один
взгляд на наружность старика, на его лоб, покрытый седыми кудрями, на его
сверкающие глаза и атлетическое тело показывал, сколько энергии и силы было
ему дано от природы. Он развил одни буйные страсти, одни дурные наклонности,
и это не удивительно: всему порочному позволяют у нас развиваться долгое
время беспрепятственно, а за страсти человеческие посылают в гарнизон или в
Сибирь при первом шаге... Он буйствовал, обыгрывал, дрался, уродовал людей,
разорял семейства лет двадцать сряду, пока, наконец, был сослан в Сибирь,
откуда "вернулся алеутом", как говорит Грибоедов, то есть пробрался через
Камчатку в Америку и оттуда выпросил дозволения возвратиться в Россию.
Александр его простил - и он, на другой день после приезда, продолжал
прежнюю жизнь. Женатый на цыганке, известной своим голосом и принадлежавшей
к московскому табору, он превратил свой дом в игорный, проводил все время в
оргиях, все ночи за картами, и дикие сцены алчности и пьянства совершались
возле колыбели маленькой Сарры. Говорят, что он раз, в доказательство (245)
меткости своего глаза, велел жене стать на стол и прострелил ей каблук
башмака.
Последняя его проделка чуть было снова не свела его в Сибирь. Он был
давно сердит на какого-то мещанина, поймал его как-то у себя в доме, связал
по рукам и ногам и вырвал у него зуб. Вероятно ли, что этот случай был лет
десять или двенадцать тому назад? Мещанин подал просьбу. Толстой задарил
полицейских, задарил суд, и мещанина посадили в острог за ложный извет. В
это время один известный русский литератор, Н. Ф. Павлов, служил в тюремном
комитете. Мещанин рассказал ему дело, неопытный чиновник поднял его. Толстой
струхнул не на шутку, дело клонилось явным образом к его осуждению, но
русский бог велик! Граф Орлов написал князю Щербатову секретное отношение, в
котором советовал ему дело затушить, чтоб не дать такого прямого торжества
низшему сословию над высшим. Н. Ф. Павлова граф Орлов советовал удалить от
такого места... Это почти невероятнее вырванного зуба. Я был тогда в Москве
и очень хорошо знал неосторожного чиновника. Но возвратимся в Вятку.
Канцелярия была без всякого сравнения хуже тюрьмы. Не матерьяльная
работа была велика, а удушающий, как в собачьем гроте, воздух этой
бренные остатки Гарди, его шкуру; внутренность была в пермских желудках.
Полгорода занемогло от ужаса.
Между тем Долгорукий, довольный тем, что ловко подшутил над приятелями,
ехал торжественно в Верхотурье. Третья повозка везла целый курятник, -
курятник, едущий на почтовых! По дороге он увез с нескольких станций
приходные книги, перемешал их, поправил в них цифры и чуть не свел с ума
почтовое ведомство, которое и с книгами не всегда ловко сводило концы с
концами.
Удушливая пустота и немота русской жизни, странным образом соединенная
с живостью и даже бурностью характера, особенно развивает в нас всякие
юродства.
В петушьем крике Суворова, как в собачьем паштете князя Долгорукова, в
диких выходках Измайлова, в полудобровольном безумии Мамонова и буйных
преступлениях Толстого-Американца я слышу родственную .ноту, знакомую нам
всем, но которая у нас ослаблена образованием или направлена на что-нибудь
другое.
Я лично знал Толстого и именно в ту эпоху, когда он лишился своей
дочери Сарры, необыкновенной девушки, с высоким поэтическим даром. Один
взгляд на наружность старика, на его лоб, покрытый седыми кудрями, на его
сверкающие глаза и атлетическое тело показывал, сколько энергии и силы было
ему дано от природы. Он развил одни буйные страсти, одни дурные наклонности,
и это не удивительно: всему порочному позволяют у нас развиваться долгое
время беспрепятственно, а за страсти человеческие посылают в гарнизон или в
Сибирь при первом шаге... Он буйствовал, обыгрывал, дрался, уродовал людей,
разорял семейства лет двадцать сряду, пока, наконец, был сослан в Сибирь,
откуда "вернулся алеутом", как говорит Грибоедов, то есть пробрался через
Камчатку в Америку и оттуда выпросил дозволения возвратиться в Россию.
Александр его простил - и он, на другой день после приезда, продолжал
прежнюю жизнь. Женатый на цыганке, известной своим голосом и принадлежавшей
к московскому табору, он превратил свой дом в игорный, проводил все время в
оргиях, все ночи за картами, и дикие сцены алчности и пьянства совершались
возле колыбели маленькой Сарры. Говорят, что он раз, в доказательство (245)
меткости своего глаза, велел жене стать на стол и прострелил ей каблук
башмака.
Последняя его проделка чуть было снова не свела его в Сибирь. Он был
давно сердит на какого-то мещанина, поймал его как-то у себя в доме, связал
по рукам и ногам и вырвал у него зуб. Вероятно ли, что этот случай был лет
десять или двенадцать тому назад? Мещанин подал просьбу. Толстой задарил
полицейских, задарил суд, и мещанина посадили в острог за ложный извет. В
это время один известный русский литератор, Н. Ф. Павлов, служил в тюремном
комитете. Мещанин рассказал ему дело, неопытный чиновник поднял его. Толстой
струхнул не на шутку, дело клонилось явным образом к его осуждению, но
русский бог велик! Граф Орлов написал князю Щербатову секретное отношение, в
котором советовал ему дело затушить, чтоб не дать такого прямого торжества
низшему сословию над высшим. Н. Ф. Павлова граф Орлов советовал удалить от
такого места... Это почти невероятнее вырванного зуба. Я был тогда в Москве
и очень хорошо знал неосторожного чиновника. Но возвратимся в Вятку.
Канцелярия была без всякого сравнения хуже тюрьмы. Не матерьяльная
работа была велика, а удушающий, как в собачьем гроте, воздух этой