затхлой
среды и страшная, глупая потеря времени, вот что делало канцелярию
невыносимой. Аленицын меня не теснил, он был даже вежливее, чем я ожидал, он
учился в казанской гимназии и в силу этого имел уважение к кандидату
Московского университета.
В канцелярии было человек двадцать писцов. Большей частию люди без
малейшего образования и без всякого нравственного понятия - дети писцов и
секретарей, с колыбели привыкнувшие считать службу средством приобретения, а
крестьян - почвой, приносящей доход, они продавали справки, брали
двугривенные и четвертаки, обманывали за стакан вина, унижались, делали
всякие подлости. Мой камердинер перестал ходить в "бильярдную", говоря, что
чиновники плутуют хуже всякого, а проучить их нельзя, потому что они -
офицеры.
Вот с этими-то людьми, которых мой слуга не бил только за их чин, мне
приходилось сидеть ежедневно от девяти до двух утра и от пяти до восьми
часов вечера.
Сверх Аленицына, общего начальника канцелярии, у меня был начальник
стола, к которому меня посадили, су(246)щество тоже не злое, но пьяное и
безграмотное. За одним столом со мною сидели четыре писца. С ними надобно
было говорить и быть знакомым, да и со всеми другими тоже. Не говоря уже о
том, что эти люди "за гордость" рано или поздно подставили бы мне ловушку,
просто нет возможности проводить несколько часов дня с одними и теми же
людьми, не перезнакомившись с ними. Сверх того, не должно забывать, как
провинциалы льнут к постороннему, особенно приехавшему из столицы, и притом
еще с какой-то интересной историей за спиной.
Просидевши день целый в этой галере, я приходил иной раз домой в
каком-то отупении всех способностей и бросался на диван - изнуренный,
униженный и не способный ни на какую работу, ни на какое занятие. Я душевно
жалел о моей крутицкой келье с ее чадом и тараканами, с жандармом у дверей и
с замком на дверях. Там я был волен, делал, что хотел, никто мне не мешал;
вместо этих пошлых речей, грязных людей, низких понятий, грубых чувств там
были мертвая тишина и невозмущаемый досуг. И когда мне приходило в голову,
что после обеда опять следует идти и завтра опять, мною подчас овладевало
бешенство и отчаяние, и я пил вино и водку для утешения,
А тут еще придет "по дороге" кто-нибудь из сослуживцев посидеть от
скуки, погуторить, пока до узаконенного часа идти на службу...
Через несколько месяцев, впрочем, канцелярия сделалась несколько
полегче.
Долгое, равномерное преследование не в русском характере, если не
примешивается личностей или денежных видов; и это совсем не оттого, чтоб
правительство не хотело душить и добивать, а от русской беспечности, от
нашего laisser-aller 28. Русские власти все вообще неотесанны, наглы,
дерзки, на грубость с ними накупиться очень легко, но постоянное
доколачивание людей не в их нравах, у них на это недостает терпения, может
оттого, что оно не приносит никакого барыша.
Сначала, сгоряча, чтоб показать в одну сторону усердие, в другую -
власть, делаются всякие глупости и ненужности, потом мало-помалу человека
оставляют в покое.
Так случилось и с канцелярией. Министерство внутренних дел было тогда в
припадке статистики; оно велело (247) везде завести комитеты и разослало
такие программы, которые вряд возможно ли было бы исполнить где-нибудь в
Бельгии или Шв
среды и страшная, глупая потеря времени, вот что делало канцелярию
невыносимой. Аленицын меня не теснил, он был даже вежливее, чем я ожидал, он
учился в казанской гимназии и в силу этого имел уважение к кандидату
Московского университета.
В канцелярии было человек двадцать писцов. Большей частию люди без
малейшего образования и без всякого нравственного понятия - дети писцов и
секретарей, с колыбели привыкнувшие считать службу средством приобретения, а
крестьян - почвой, приносящей доход, они продавали справки, брали
двугривенные и четвертаки, обманывали за стакан вина, унижались, делали
всякие подлости. Мой камердинер перестал ходить в "бильярдную", говоря, что
чиновники плутуют хуже всякого, а проучить их нельзя, потому что они -
офицеры.
Вот с этими-то людьми, которых мой слуга не бил только за их чин, мне
приходилось сидеть ежедневно от девяти до двух утра и от пяти до восьми
часов вечера.
Сверх Аленицына, общего начальника канцелярии, у меня был начальник
стола, к которому меня посадили, су(246)щество тоже не злое, но пьяное и
безграмотное. За одним столом со мною сидели четыре писца. С ними надобно
было говорить и быть знакомым, да и со всеми другими тоже. Не говоря уже о
том, что эти люди "за гордость" рано или поздно подставили бы мне ловушку,
просто нет возможности проводить несколько часов дня с одними и теми же
людьми, не перезнакомившись с ними. Сверх того, не должно забывать, как
провинциалы льнут к постороннему, особенно приехавшему из столицы, и притом
еще с какой-то интересной историей за спиной.
Просидевши день целый в этой галере, я приходил иной раз домой в
каком-то отупении всех способностей и бросался на диван - изнуренный,
униженный и не способный ни на какую работу, ни на какое занятие. Я душевно
жалел о моей крутицкой келье с ее чадом и тараканами, с жандармом у дверей и
с замком на дверях. Там я был волен, делал, что хотел, никто мне не мешал;
вместо этих пошлых речей, грязных людей, низких понятий, грубых чувств там
были мертвая тишина и невозмущаемый досуг. И когда мне приходило в голову,
что после обеда опять следует идти и завтра опять, мною подчас овладевало
бешенство и отчаяние, и я пил вино и водку для утешения,
А тут еще придет "по дороге" кто-нибудь из сослуживцев посидеть от
скуки, погуторить, пока до узаконенного часа идти на службу...
Через несколько месяцев, впрочем, канцелярия сделалась несколько
полегче.
Долгое, равномерное преследование не в русском характере, если не
примешивается личностей или денежных видов; и это совсем не оттого, чтоб
правительство не хотело душить и добивать, а от русской беспечности, от
нашего laisser-aller 28. Русские власти все вообще неотесанны, наглы,
дерзки, на грубость с ними накупиться очень легко, но постоянное
доколачивание людей не в их нравах, у них на это недостает терпения, может
оттого, что оно не приносит никакого барыша.
Сначала, сгоряча, чтоб показать в одну сторону усердие, в другую -
власть, делаются всякие глупости и ненужности, потом мало-помалу человека
оставляют в покое.
Так случилось и с канцелярией. Министерство внутренних дел было тогда в
припадке статистики; оно велело (247) везде завести комитеты и разослало
такие программы, которые вряд возможно ли было бы исполнить где-нибудь в
Бельгии или Шв