ейцарии; при этом всякие вычурные таблицы с maximum и minimum,
с средними числами и разными выводами из десятилетних сложностей
(составленными по сведениям, которые за год перед тещ не собирались!), с
нравственными отметками и метеорологическими замечаниями. На комитет и на
собрание сведений денег не назначалось ни копейки; все это следовало делать
из любви к статистике, через земскую полицию, и приводить в порядок в
губернаторской канцелярии. Канцелярия, заваленная делами, земская полиция,
ненавидящая все мирные и теоретические занятия, смотрели на статистический
комитет как на ненужную роскошь, как на министерскую шалость; однако отчеты
надобно было представить с таблицами и выводами.
Это дело казалось безмерно трудным всей канцелярии; оно было просто
невозможно; но на это никто не обратил внимания, хлопотали о том, чтоб не
было выговора. Я обещал Аленицыну приготовить введение и начало, очерки
таблиц с красноречивыми отметками, с иностранными словами, с цитатами и
поразительными выводами - если он разрешит мне этим тяжелым трудом
заниматься дома, а не в канцелярии. Аленицын переговорил с Тюфяевым и
согласился.
Начало отчета о занятиях комитета, в котором я говорил о надеждах и
проектах, потому что в настоящем ничего не было, тронули Аленицына до
глубины душевной., Сам Тюфяев нашел, что оно мастерски написано. Тем и
окончились труды по части статистики, но комитет дали в мое заведование. На
барщину переписки бумаг меня больше не гоняли, и мой пьяненький
столоначальник сделался почти подчиненное мне лицо. Аленицын требовал только
из каких-то соображений высшего приличия, чтоб я на короткое время заходил
всякий день в канцелярию.
Для того чтоб показать всю меру невозможности серьезных таблиц, я
упомяну сведения, присланные из заштатного города Кая. Там между разными
нелепостями было: "Утопших - 2, причины утопления неизвестны - 2", и в графе
сумм выставлено "четыре". Под рубрикой чрезвычайных происшествий значился
следующий трагический анекдот: "Мещанин такой-то, расстроив горячительными
напитками свой ум, - повесился". Под рубрикой о нрав(248)ственности
городских жителей было написано: "Жидов в городе Кае не находилось". На
вопрос, не было ли ассигновано сумм на постройку церкви, биржи, богадельни,
ответы шли так: "На постройку биржи ассигновано было - не было"...
Статистика, спасая меня от канцелярской работы, имела несчастным
последствием личные сношения с Тюфяевым.
Было время, когда я этого человека ненавидел, это время давно прошло,
да и человек этот прошел, он умер в своих казанских поместьях около 1845
года. Теперь я вспоминаю о кем без злобы, как об особенном звере, попавшемся
в лесу, и дичи, которого надобно было изучать, но на которого нельзя было
сердиться за то, что он зверь; тогда я не мог не вступить с ним в борьбу:
это была необходимость для всякого порядочного человека. Случай мне помог,
иначе он сильно повредил бы мне; иметь зуб за зло, которое он мне не сделал,
было бы смешно и жалко.
Тюфяев жил один. Жена его была с ним в разводе. На задней половине
губернаторского дома, как-то намеренно неловко, пряталась его фаворитка,
жена повара, удаленного .именно за вину своего брака в деревню. Она не
являлась официально, но чиновники, особенно преданные губернатору, то есть
особенно боявшиеся следст
с средними числами и разными выводами из десятилетних сложностей
(составленными по сведениям, которые за год перед тещ не собирались!), с
нравственными отметками и метеорологическими замечаниями. На комитет и на
собрание сведений денег не назначалось ни копейки; все это следовало делать
из любви к статистике, через земскую полицию, и приводить в порядок в
губернаторской канцелярии. Канцелярия, заваленная делами, земская полиция,
ненавидящая все мирные и теоретические занятия, смотрели на статистический
комитет как на ненужную роскошь, как на министерскую шалость; однако отчеты
надобно было представить с таблицами и выводами.
Это дело казалось безмерно трудным всей канцелярии; оно было просто
невозможно; но на это никто не обратил внимания, хлопотали о том, чтоб не
было выговора. Я обещал Аленицыну приготовить введение и начало, очерки
таблиц с красноречивыми отметками, с иностранными словами, с цитатами и
поразительными выводами - если он разрешит мне этим тяжелым трудом
заниматься дома, а не в канцелярии. Аленицын переговорил с Тюфяевым и
согласился.
Начало отчета о занятиях комитета, в котором я говорил о надеждах и
проектах, потому что в настоящем ничего не было, тронули Аленицына до
глубины душевной., Сам Тюфяев нашел, что оно мастерски написано. Тем и
окончились труды по части статистики, но комитет дали в мое заведование. На
барщину переписки бумаг меня больше не гоняли, и мой пьяненький
столоначальник сделался почти подчиненное мне лицо. Аленицын требовал только
из каких-то соображений высшего приличия, чтоб я на короткое время заходил
всякий день в канцелярию.
Для того чтоб показать всю меру невозможности серьезных таблиц, я
упомяну сведения, присланные из заштатного города Кая. Там между разными
нелепостями было: "Утопших - 2, причины утопления неизвестны - 2", и в графе
сумм выставлено "четыре". Под рубрикой чрезвычайных происшествий значился
следующий трагический анекдот: "Мещанин такой-то, расстроив горячительными
напитками свой ум, - повесился". Под рубрикой о нрав(248)ственности
городских жителей было написано: "Жидов в городе Кае не находилось". На
вопрос, не было ли ассигновано сумм на постройку церкви, биржи, богадельни,
ответы шли так: "На постройку биржи ассигновано было - не было"...
Статистика, спасая меня от канцелярской работы, имела несчастным
последствием личные сношения с Тюфяевым.
Было время, когда я этого человека ненавидел, это время давно прошло,
да и человек этот прошел, он умер в своих казанских поместьях около 1845
года. Теперь я вспоминаю о кем без злобы, как об особенном звере, попавшемся
в лесу, и дичи, которого надобно было изучать, но на которого нельзя было
сердиться за то, что он зверь; тогда я не мог не вступить с ним в борьбу:
это была необходимость для всякого порядочного человека. Случай мне помог,
иначе он сильно повредил бы мне; иметь зуб за зло, которое он мне не сделал,
было бы смешно и жалко.
Тюфяев жил один. Жена его была с ним в разводе. На задней половине
губернаторского дома, как-то намеренно неловко, пряталась его фаворитка,
жена повара, удаленного .именно за вину своего брака в деревню. Она не
являлась официально, но чиновники, особенно преданные губернатору, то есть
особенно боявшиеся следст