-искренно и откровенно раскрыть всю истину.
Окончивши, он поспешно начал завертывать евангелие и крест. Цынский,
едва приподнявшись, сказал ему,; что он может идти. После этого он обратился
ко мне и перевел духовную речь на гражданский язык.
- Я прибавлю к словам священника одно - запираться вам нельзя, если б
вы и хотели. - Он указал на кипы бумаг, писем, портретов, с намерением
разбросанных по столу.. -Одно откровенное сознание может (194) смягчить вашу
участь; быть на воле или в Бобруйску на Кавказе - это зависит от вас.
Вопросы предлагались письменно; наивность некоторых была поразительна.
"Не анаете ли вы о существовании какого-либо тайного общества? Не
принадлежите ли вы к какому-нибудь обществу - литературному или иному? - кто
его члены? где они собираются?"
На все это было чрезвычайно легко отвечать одним нет.
- Вы, я вижу, ничего не знаете, - сказал, перечитывая ответы, Цынский.
- Я вас предупредил - вы усложните ваше положение.
Тем и кончился первый допрос.
...Восемь лет спустя, в другой половине дома, где была следственная
комиссия, жила женщина, некогда прекрасная собой, с дочерью красавицей,
сестра нового обер-полицмейстера.
Я бывал у них и всякий раз проходил той залой, где Цынский с компанией
судил и рядил нас; в ней висел, тогда и потом, портрет Павла -
напоминовением ли того, до чего может унизить человека необузданность и
злоупотребление власти, или для того, чтоб поощрять полицейских на всякую
свирепость, - не знаю, но он был тут, с тростью в руках, курносый и
нахмуренный, - я останавливался всякий раз пред этим портретом, тогда
арестантом, теперь гостем. Небольшая гостиная возле, где все дышало женщиной
и красотой, была как-то неуместна в доме строгости и следствий; мне было не
по себе там и как-то жаль, что прекрасно развернувшийся цветок попал на
кирпичную, печальную стену съезжей. Наши речи и речи небольшого круга
друзей, собиравшихся у них, так иронически звучали, так удивляли ухо в этих
стенах, привыкнувших слушать допросы, доносы и рапорты о повальных обысках,
- в этих стенах, отделявших нас от шепота квартальных, от вздохов
арестантов, от бренчанья жандармских шпор и сабли уральского казака...
Через неделю или две снова пришел рябенький квартальный и снова привез
меня к Цынскому. В сенях сидели и лежали несколько человек скованных,
окруженные солдатами с ружьями; в передней было тоже несколько человек
разных сословий, без цепей, но строго охраняемых* Квартальный сказал мне,
что это все (195) зажигатели. Цынский был на пожаре, следовало ждать его
возвращения; мы приехали часу в десятом вечера; в час ночи меня еще никто не
спрашивал, и я все еще преспокойно сидел в передней с зажигателями. Из них
требовали то одного, то другого - полицейские бегали взад и вперед, цепи
гремели, солдаты от скуки брякали ружьями и выкидывали артикул. Около часу
приехал Цынский, в саже и копоти, и пробежал в кабинет, не останавливаясь.
Прошло с полчаса, позвали моего квартального; он воротился бледный,
растерянный и с судорожным подергиванием в лице. Вслед за ним Цынский
высунул голову в дверь и сказал:
- А вас, monsieur Г., вся комиссия ждала целый вечер; этот болван
привез вас сюда в то время, как вас требовали к князю Голицыну. Мне очень
жаль, что вы здесь прождали так долго, но это не моя вина. Что
Окончивши, он поспешно начал завертывать евангелие и крест. Цынский,
едва приподнявшись, сказал ему,; что он может идти. После этого он обратился
ко мне и перевел духовную речь на гражданский язык.
- Я прибавлю к словам священника одно - запираться вам нельзя, если б
вы и хотели. - Он указал на кипы бумаг, писем, портретов, с намерением
разбросанных по столу.. -Одно откровенное сознание может (194) смягчить вашу
участь; быть на воле или в Бобруйску на Кавказе - это зависит от вас.
Вопросы предлагались письменно; наивность некоторых была поразительна.
"Не анаете ли вы о существовании какого-либо тайного общества? Не
принадлежите ли вы к какому-нибудь обществу - литературному или иному? - кто
его члены? где они собираются?"
На все это было чрезвычайно легко отвечать одним нет.
- Вы, я вижу, ничего не знаете, - сказал, перечитывая ответы, Цынский.
- Я вас предупредил - вы усложните ваше положение.
Тем и кончился первый допрос.
...Восемь лет спустя, в другой половине дома, где была следственная
комиссия, жила женщина, некогда прекрасная собой, с дочерью красавицей,
сестра нового обер-полицмейстера.
Я бывал у них и всякий раз проходил той залой, где Цынский с компанией
судил и рядил нас; в ней висел, тогда и потом, портрет Павла -
напоминовением ли того, до чего может унизить человека необузданность и
злоупотребление власти, или для того, чтоб поощрять полицейских на всякую
свирепость, - не знаю, но он был тут, с тростью в руках, курносый и
нахмуренный, - я останавливался всякий раз пред этим портретом, тогда
арестантом, теперь гостем. Небольшая гостиная возле, где все дышало женщиной
и красотой, была как-то неуместна в доме строгости и следствий; мне было не
по себе там и как-то жаль, что прекрасно развернувшийся цветок попал на
кирпичную, печальную стену съезжей. Наши речи и речи небольшого круга
друзей, собиравшихся у них, так иронически звучали, так удивляли ухо в этих
стенах, привыкнувших слушать допросы, доносы и рапорты о повальных обысках,
- в этих стенах, отделявших нас от шепота квартальных, от вздохов
арестантов, от бренчанья жандармских шпор и сабли уральского казака...
Через неделю или две снова пришел рябенький квартальный и снова привез
меня к Цынскому. В сенях сидели и лежали несколько человек скованных,
окруженные солдатами с ружьями; в передней было тоже несколько человек
разных сословий, без цепей, но строго охраняемых* Квартальный сказал мне,
что это все (195) зажигатели. Цынский был на пожаре, следовало ждать его
возвращения; мы приехали часу в десятом вечера; в час ночи меня еще никто не
спрашивал, и я все еще преспокойно сидел в передней с зажигателями. Из них
требовали то одного, то другого - полицейские бегали взад и вперед, цепи
гремели, солдаты от скуки брякали ружьями и выкидывали артикул. Около часу
приехал Цынский, в саже и копоти, и пробежал в кабинет, не останавливаясь.
Прошло с полчаса, позвали моего квартального; он воротился бледный,
растерянный и с судорожным подергиванием в лице. Вслед за ним Цынский
высунул голову в дверь и сказал:
- А вас, monsieur Г., вся комиссия ждала целый вечер; этот болван
привез вас сюда в то время, как вас требовали к князю Голицыну. Мне очень
жаль, что вы здесь прождали так долго, но это не моя вина. Что