гические разговоры, становилась бледнее, тихо вздыхала, уходила в
другую комнату и долго не говорила ни слова. (178)
- Вы, - продолжала она, - и ваши друзья, вы идете верной дорогой к
гибели. Погубите вы Вадю, себя и всех; я ведь и вас люблю, как сына.
Слеза катилась по исхудалой щеке,
Я молчал. Она взяла мою руку и, стараясь улыбнуться, прибавила:
- Не сердитесь, у меня нервы расстроены; я все понимаю, идите вашей
дорогой, для вас нет. другой, а если б была, вы все были бы не те. Я знаю
это, но не могу пересилить страха, я так много перенесла несчастий, что на
новые недостает сил. Смотрите вы ни слова не говорите Ваде об этом, он
огорчится, будет меня уговаривать... вот он, - прибавила старушка, поспешно
утирая слезы и прося еще раз взглядом, чтоб я молчал*
Бедная мать! Святая, великая женщина!
Это стоит корнелевского "qu'il mourut" 1.
Пророчество ее скоро сбылось; по счастию, на этот раз гроза пронеслась
над головой ее семьи, но много набралась бедная горя и страху.
- Как взяли? - спрашивал я, вскочив с постели и щупая голову, чтоб
знать, сплю я или нет.
- Полицмейстер приезжал ночью с квартальным и казаками, часа через два
после того, как вы ушли от нас, забрал бумаги и увез Н. П. .
Это был камердинер Огарева. Я не мог понять, какой повод выдумала
полиция, в последнее время все было тихо. Огарев только за день приехал... и
отчего же его взяли, а меня нет?
Сложа руки нельзя было оставаться, я оделся и вышел из дому без
определенной цели. Это было первое несчастие, падавшее на мою голову. Мне
было скверно, меня мучило мое бессилие.
Бродя по улицам, мне, наконец, пришел в голову один приятель, которого
общественное положение ставило в возможность узнать, в чем дело, а может, и
помочь. Он жил страшно далеко, на даче за Воронцовским полем; я сел на
первого извозчика и поскакал к нему. Это был час седьмой утра. (179)
Года за полтора перед тем познакомились мы с В., это был своего рода
лев в Москве. Он воспитывался в Париже, был богат, умен, образован, остер,
вольнодум, сидел в Петропавловской крепости по делу 14 декабря и был в числе
выпущенных; ссылки он не испытал, но слава осталась при нем. Он служил и
имел большую силу у генерал-губернатора. Князь Голицын любил людей с
свободным образом мыслей, особенно если они его хорошо выражали
по-французски. В русском языке князь был не силен.
В. был лет десять старше нас и удивлял нас своими практическими
заметками, своим знанием политических дел, своим французским красноречием и
горячностью своего либерализма. Он знал так много и так подробно,
рассказывал так мило и так плавно; мнения его были так твердо очерчены, на
все был ответ, совет, разрешение. Читал он все - новые романы, трактаты,
журналы, стихи и, сверх того, сильно занимался зоологией, писал проекты для
князя и составлял планы для детских книг.
Либерализм его был чистейший, трехцветной воды, левого бока между
Могеном и генералом Ламарком.
Его кабинет был увешан портретами всех революционных знаменитостей, от
Гемпдена и Бальи до Фиески и Арман Кареля. Целая библиотека запрещенных книг
находилась под этим революционным иконостасом. Скелет, несколько набитых
птиц, сушеных амфибий и моченых внутренностей - набрасывали серьезный
колорит думы и созерцания на слишком горячительный характер кабинета.
Мы с завис
другую комнату и долго не говорила ни слова. (178)
- Вы, - продолжала она, - и ваши друзья, вы идете верной дорогой к
гибели. Погубите вы Вадю, себя и всех; я ведь и вас люблю, как сына.
Слеза катилась по исхудалой щеке,
Я молчал. Она взяла мою руку и, стараясь улыбнуться, прибавила:
- Не сердитесь, у меня нервы расстроены; я все понимаю, идите вашей
дорогой, для вас нет. другой, а если б была, вы все были бы не те. Я знаю
это, но не могу пересилить страха, я так много перенесла несчастий, что на
новые недостает сил. Смотрите вы ни слова не говорите Ваде об этом, он
огорчится, будет меня уговаривать... вот он, - прибавила старушка, поспешно
утирая слезы и прося еще раз взглядом, чтоб я молчал*
Бедная мать! Святая, великая женщина!
Это стоит корнелевского "qu'il mourut" 1.
Пророчество ее скоро сбылось; по счастию, на этот раз гроза пронеслась
над головой ее семьи, но много набралась бедная горя и страху.
- Как взяли? - спрашивал я, вскочив с постели и щупая голову, чтоб
знать, сплю я или нет.
- Полицмейстер приезжал ночью с квартальным и казаками, часа через два
после того, как вы ушли от нас, забрал бумаги и увез Н. П. .
Это был камердинер Огарева. Я не мог понять, какой повод выдумала
полиция, в последнее время все было тихо. Огарев только за день приехал... и
отчего же его взяли, а меня нет?
Сложа руки нельзя было оставаться, я оделся и вышел из дому без
определенной цели. Это было первое несчастие, падавшее на мою голову. Мне
было скверно, меня мучило мое бессилие.
Бродя по улицам, мне, наконец, пришел в голову один приятель, которого
общественное положение ставило в возможность узнать, в чем дело, а может, и
помочь. Он жил страшно далеко, на даче за Воронцовским полем; я сел на
первого извозчика и поскакал к нему. Это был час седьмой утра. (179)
Года за полтора перед тем познакомились мы с В., это был своего рода
лев в Москве. Он воспитывался в Париже, был богат, умен, образован, остер,
вольнодум, сидел в Петропавловской крепости по делу 14 декабря и был в числе
выпущенных; ссылки он не испытал, но слава осталась при нем. Он служил и
имел большую силу у генерал-губернатора. Князь Голицын любил людей с
свободным образом мыслей, особенно если они его хорошо выражали
по-французски. В русском языке князь был не силен.
В. был лет десять старше нас и удивлял нас своими практическими
заметками, своим знанием политических дел, своим французским красноречием и
горячностью своего либерализма. Он знал так много и так подробно,
рассказывал так мило и так плавно; мнения его были так твердо очерчены, на
все был ответ, совет, разрешение. Читал он все - новые романы, трактаты,
журналы, стихи и, сверх того, сильно занимался зоологией, писал проекты для
князя и составлял планы для детских книг.
Либерализм его был чистейший, трехцветной воды, левого бока между
Могеном и генералом Ламарком.
Его кабинет был увешан портретами всех революционных знаменитостей, от
Гемпдена и Бальи до Фиески и Арман Кареля. Целая библиотека запрещенных книг
находилась под этим революционным иконостасом. Скелет, несколько набитых
птиц, сушеных амфибий и моченых внутренностей - набрасывали серьезный
колорит думы и созерцания на слишком горячительный характер кабинета.
Мы с завис