но волосы все вверх. Я полагаю, что он
непременно должен есть сырое мясо, потому что у него глаза совершенно
красные, как у пьяного француза. Фи, я терпеть не могу французов.
Молотобоец сделал "гм!" так, как будто он в этом сомневался, и залил
свое сомнение новою кружкой пива.
- А Роберт Вейс, который должен был играть на фортепиано, ушел к
советнику... и он был пьян к тому же. Да! я и забыла тебе сказать, что с ним
приехала его жена.
Она из России. Она очень недурна, но я думаю, что она глупа, и после я
в этом еще более убедилась. У нее, во-первых, нет роста; она совершенно
карманная женщина. Я думаю, это вовсе не должно нравиться мужчинам. Хотя у
мужчин бывают очень дикие вкусы, но большой рост все-таки очень важное дело.
Madame Шмидт была очень большого роста.
Молотобоец опять только промычал: "гм!"
- Да; я уверена, что это не может нравиться, - продолжала madame Шмидт.
- Это, конечно, строго соображая, не ее вина, и я ее за это строго не
осуждаю, но все-таки такая женщина не может действовать на человека. .
Молотобоец опять промычал: "гм!"
- Да все это еще простительно, если смотреть, на вещи снисходительным
глазом: она ведь могла быть богата, а Бер, говорят, слишком жаден и сам
своих лошадей кормит. Я этому верю, потому что на свете есть всякие скареды.
Но Вейса не было, а он должен был играть на фортепиано. Позвали этого
русского Ивана, что лепит формы, и тут-то началась потеха. Ты знаешь, как он
страшен? Он ведь очень страшен, ну и потому ему надели на глаза зеленый
зонтик. Все равно он так распорядился, что ему глаза теперь почти не нужны.
- Не нужны, - произнес молотобоец.
- Он сел за фортепиано с зонтиком. Но он ужасно сбивал всех с такта. Я
никогда не слыхала, чтобы хотя один музыкант играл так дурно. Это, конечно,
очень понятно, потому что у него почти все равно что нет глаз, но девицы
были этим очень недовольны, все молодые люди хотели его выслать... Штром
сказал: "Я дам один пять талеров тому, кто нам сыграет хорошо хоть два
вальса". А она... нужно тебе сказать, что она не танцевала, она села за
фортепиано и сыграла пять вальсов. Я не могу сказать, чтобы она играла хуже
madame Риперт. Но ты себе представь, что она за это сделала! Ей, конечно,
никто не смел заплатить пять талеров; но она сама взяла его шляпу и пошла у
всех собирать для него деньги! Со мною, разумеется, не было ничего, ни
одного зильбергроша, потому что я шла ведь, надеюсь, в семейный дом, а не на
складчину. Но мужчины наклали ей очень много денег. Ее муж положил десять
талеров, а Риперт, ты знаешь, какой он пустой человек: он из тщеславия
положил двенадцать. Это, я говорю, не правда ли, так очень бы хорошо играть,
за такую цену? Это и ты бы, я думаю, рад был играть, если бы умел.
- Да, если б умел, - отвечал молотобоец.
- Вот тут зато и вышла целая история. Да, я ужасно жалела, что я взяла
туда с собою моих дочерей. Тут он снял свой зонтик; она закричала: "ах!", он
закричал "ах!", он затрясся и задрожал; она упала, а этот ее зверь, этот
проклятый гернгутер-то, взял ее в охапку, выбежал с нею на двор и уехал.
Каково, я тебя спрашиваю, это перенесть madame Риперт? Согласен ли ты, что
ведь это можно назвать происшествием?
Молотобоец отвечал, что он с этим согласен.
Madame Риперт это действительно не могло понравиться, тем более чт
непременно должен есть сырое мясо, потому что у него глаза совершенно
красные, как у пьяного француза. Фи, я терпеть не могу французов.
Молотобоец сделал "гм!" так, как будто он в этом сомневался, и залил
свое сомнение новою кружкой пива.
- А Роберт Вейс, который должен был играть на фортепиано, ушел к
советнику... и он был пьян к тому же. Да! я и забыла тебе сказать, что с ним
приехала его жена.
Она из России. Она очень недурна, но я думаю, что она глупа, и после я
в этом еще более убедилась. У нее, во-первых, нет роста; она совершенно
карманная женщина. Я думаю, это вовсе не должно нравиться мужчинам. Хотя у
мужчин бывают очень дикие вкусы, но большой рост все-таки очень важное дело.
Madame Шмидт была очень большого роста.
Молотобоец опять только промычал: "гм!"
- Да; я уверена, что это не может нравиться, - продолжала madame Шмидт.
- Это, конечно, строго соображая, не ее вина, и я ее за это строго не
осуждаю, но все-таки такая женщина не может действовать на человека. .
Молотобоец опять промычал: "гм!"
- Да все это еще простительно, если смотреть, на вещи снисходительным
глазом: она ведь могла быть богата, а Бер, говорят, слишком жаден и сам
своих лошадей кормит. Я этому верю, потому что на свете есть всякие скареды.
Но Вейса не было, а он должен был играть на фортепиано. Позвали этого
русского Ивана, что лепит формы, и тут-то началась потеха. Ты знаешь, как он
страшен? Он ведь очень страшен, ну и потому ему надели на глаза зеленый
зонтик. Все равно он так распорядился, что ему глаза теперь почти не нужны.
- Не нужны, - произнес молотобоец.
- Он сел за фортепиано с зонтиком. Но он ужасно сбивал всех с такта. Я
никогда не слыхала, чтобы хотя один музыкант играл так дурно. Это, конечно,
очень понятно, потому что у него почти все равно что нет глаз, но девицы
были этим очень недовольны, все молодые люди хотели его выслать... Штром
сказал: "Я дам один пять талеров тому, кто нам сыграет хорошо хоть два
вальса". А она... нужно тебе сказать, что она не танцевала, она села за
фортепиано и сыграла пять вальсов. Я не могу сказать, чтобы она играла хуже
madame Риперт. Но ты себе представь, что она за это сделала! Ей, конечно,
никто не смел заплатить пять талеров; но она сама взяла его шляпу и пошла у
всех собирать для него деньги! Со мною, разумеется, не было ничего, ни
одного зильбергроша, потому что я шла ведь, надеюсь, в семейный дом, а не на
складчину. Но мужчины наклали ей очень много денег. Ее муж положил десять
талеров, а Риперт, ты знаешь, какой он пустой человек: он из тщеславия
положил двенадцать. Это, я говорю, не правда ли, так очень бы хорошо играть,
за такую цену? Это и ты бы, я думаю, рад был играть, если бы умел.
- Да, если б умел, - отвечал молотобоец.
- Вот тут зато и вышла целая история. Да, я ужасно жалела, что я взяла
туда с собою моих дочерей. Тут он снял свой зонтик; она закричала: "ах!", он
закричал "ах!", он затрясся и задрожал; она упала, а этот ее зверь, этот
проклятый гернгутер-то, взял ее в охапку, выбежал с нею на двор и уехал.
Каково, я тебя спрашиваю, это перенесть madame Риперт? Согласен ли ты, что
ведь это можно назвать происшествием?
Молотобоец отвечал, что он с этим согласен.
Madame Риперт это действительно не могло понравиться, тем более чт