днако, дал довольно дорого, чтобы посмотреть на самого этого
гостя, - проговорил слесарный ученик, который, впрочем, потому и был так
щедр, что никому не мог ничего дать.
- Это можно сделать очень просто, - отвечал бескорыстный конюх, - ты
становись мне на плеча, смотри в окно и хорошенько мне все рассказывай.
Они так и сделали: конюх стал опершись руками в стену, а слесарный
ученик взмостился ему на плечи, но мороз очень густо разрисовал окна своими
узорами, и слесарный ученик увидел на стеклах только одни седые полосы,
расходящиеся рогами.
- Я тебе скажу, - говорил с конюховых плеч слесарный ученик, - что я
вижу что-то странное: я вижу как будто огонь и какие-то ледяные рога...
И он не договорил, что он видел, еще более потому, что в это время
стоявшего против дверей конюха кто-то ужасно сильно толкнул кулаком в брюхо
и откинул его от стены на целую сажень. Слесарный ученик отлетел еще далее и
вдобавок чрезвычайно несчастливо воткнулся головою в кучу снега, которую он
сам же и собрал, чтобы слепить здесь белого великана, у которого в пустой
голове будет гореть фонарь, когда станут расходиться по домам гости.
Все эти обстоятельства чрезвычайно странно вязались с какой-то
святочной чертовщиной, потому что, когда слесарный ученик и конюх встали, у
них у обоих звенело в ушах и они оба были поражены самым неожиданным
зрелищем: по белому, ярко освещенному луною полю действительно несся черт.
Он скакал на той самой паре серебряных лошадей, извергавших из ноздрей целые
клубы дыма; у самого черта лежало что-то белое на коленях, а сзади его,
трепля во всю мочь лохматыми ушами, неслась Дагоберова собака. И когда этот
адский поезд быстро выехал в мелкий перелесок, что начинался тотчас за
полем, то и черт и собака разом закричали что-то неимоверно страшное. На
этом расстоянии и слесарному ученику и конюху стало видно, что пар, которым
дышали лошади, более не поднимался вверх расходящимися трубами, а ложился
коням на спины и у них на спинах выросли громадные крылья, на которых они
черт их знает куда и делись, вместе с санями, собакой и хозяином.
- Я никогда в жизнь мою не ожидала такого скандала, - говорила,
возвращаясь домой, кузнечиха Шмидт столярихе Тишлер.
- И я тоже, - отвечала Тишлер.
Старшая девица Шмидт хотела было блеснуть образованностью и выговорила,
"et moi aussi" (И я тоже (франц.).), но мать ее тотчас остановила и сказала:
- Я полагаю, что ты еще, слава богу, не русская барышня, чтобы не уметь
говорить на своем языке.
Местечко было до того взволновано этим событием, что несколько человек
тотчас же отправились к старому кузнецу Шмидту, разбудили его и заставили
ударить три раза молотом по пустой наковальне, и только тогда успокоились,
когда он это исполнил, так как известно, что эти три удара совершенно прочно
заклепывают цепь сорвавшегося черта северо-германских прибрежий.
А вот в чем в самом деле состояло происшествие; все это наделала
русская барышня.
Madame Шмидт так рассказывала дома эту историю мужниному молотобойцу,
которому она имела привычку приносить ужин в особую каморку, когда уже все
ее честное семейство засыпало или мнилось заснувшим.
- Они вошли, - говорила madame Шмидт. - Он такой, как этот черт,
который нарисован в Кельне. Ты, может быть, не видал его, но это все равно:
он маленький, голова огромная,
гостя, - проговорил слесарный ученик, который, впрочем, потому и был так
щедр, что никому не мог ничего дать.
- Это можно сделать очень просто, - отвечал бескорыстный конюх, - ты
становись мне на плеча, смотри в окно и хорошенько мне все рассказывай.
Они так и сделали: конюх стал опершись руками в стену, а слесарный
ученик взмостился ему на плечи, но мороз очень густо разрисовал окна своими
узорами, и слесарный ученик увидел на стеклах только одни седые полосы,
расходящиеся рогами.
- Я тебе скажу, - говорил с конюховых плеч слесарный ученик, - что я
вижу что-то странное: я вижу как будто огонь и какие-то ледяные рога...
И он не договорил, что он видел, еще более потому, что в это время
стоявшего против дверей конюха кто-то ужасно сильно толкнул кулаком в брюхо
и откинул его от стены на целую сажень. Слесарный ученик отлетел еще далее и
вдобавок чрезвычайно несчастливо воткнулся головою в кучу снега, которую он
сам же и собрал, чтобы слепить здесь белого великана, у которого в пустой
голове будет гореть фонарь, когда станут расходиться по домам гости.
Все эти обстоятельства чрезвычайно странно вязались с какой-то
святочной чертовщиной, потому что, когда слесарный ученик и конюх встали, у
них у обоих звенело в ушах и они оба были поражены самым неожиданным
зрелищем: по белому, ярко освещенному луною полю действительно несся черт.
Он скакал на той самой паре серебряных лошадей, извергавших из ноздрей целые
клубы дыма; у самого черта лежало что-то белое на коленях, а сзади его,
трепля во всю мочь лохматыми ушами, неслась Дагоберова собака. И когда этот
адский поезд быстро выехал в мелкий перелесок, что начинался тотчас за
полем, то и черт и собака разом закричали что-то неимоверно страшное. На
этом расстоянии и слесарному ученику и конюху стало видно, что пар, которым
дышали лошади, более не поднимался вверх расходящимися трубами, а ложился
коням на спины и у них на спинах выросли громадные крылья, на которых они
черт их знает куда и делись, вместе с санями, собакой и хозяином.
- Я никогда в жизнь мою не ожидала такого скандала, - говорила,
возвращаясь домой, кузнечиха Шмидт столярихе Тишлер.
- И я тоже, - отвечала Тишлер.
Старшая девица Шмидт хотела было блеснуть образованностью и выговорила,
"et moi aussi" (И я тоже (франц.).), но мать ее тотчас остановила и сказала:
- Я полагаю, что ты еще, слава богу, не русская барышня, чтобы не уметь
говорить на своем языке.
Местечко было до того взволновано этим событием, что несколько человек
тотчас же отправились к старому кузнецу Шмидту, разбудили его и заставили
ударить три раза молотом по пустой наковальне, и только тогда успокоились,
когда он это исполнил, так как известно, что эти три удара совершенно прочно
заклепывают цепь сорвавшегося черта северо-германских прибрежий.
А вот в чем в самом деле состояло происшествие; все это наделала
русская барышня.
Madame Шмидт так рассказывала дома эту историю мужниному молотобойцу,
которому она имела привычку приносить ужин в особую каморку, когда уже все
ее честное семейство засыпало или мнилось заснувшим.
- Они вошли, - говорила madame Шмидт. - Он такой, как этот черт,
который нарисован в Кельне. Ты, может быть, не видал его, но это все равно:
он маленький, голова огромная,