они сегодня явятся, в этом не было
никакого сомнения, потому что madame Риперт сама объявила об этом дочерям
кузнеца Шмидта и столяра Тишлера и советовала им приодеться. Весь вопрос
теперь мог заключаться только в том, будет ли сектант Бер играть в карты и
позволит ли он танцевать своей жене. Все, впрочем, довольно единогласно
решали, что играть в карты он, может быть, и станет, но танцевать своей жене
уж наверно не позволит.
- Я, мама, ни за что не пошла бы замуж за гернгутера, - говорила матери
одна из дочерей Тишлера.
- И я тоже, - подкрепила другая.
С этими словами они вошли на высокое каменное крыльцо фабриканта.
То же самое говорили через несколько минут, всходя на это крыльцо,
дочери Шмидта.
Сам Рирерт, встречая гостей в углу своей залы и подавая им толстую руку
с огромным перстнем на большом пальце, тоже выразился кому-то о гернгутере
очень неблагоприятно.
Тем не менее, конечно, при каждом шуме в сенях все с любопытством
взглядывали на двери.
Исчужа можно было предполагать, что сюда на этот вечер ожидают прибытия
Кармакдойля или Рауля Синей Бороды.
Наконец они приехали. Это была поистине очень торжественная минута. Они
приехали на каких-то оригинальных санях, запряженных парою очень хороших
лошадей, но без кучера. За ними прибежала огромная лохматая собака, которую
Бер назвал Рабо и велел ей лечь в сани. Собака в ту же секунду вспрыгнула в
сани, свернулась кольцом и легла на указанное ей место. Бер вынул из кармана
шубы тонкий ременный чембур и собственноручно привязал своих лошадей к
столбу. Конюх Риперта предложил было Беру свои услуги поберечь его лошадей,
но тот коротко отвечал: "не надо". Все, которым после захотелось поближе
полюбоваться заиндевевшей парой прекрасных коней Бера, согласились, что
беречь их действительно было не надо. Каждому человеку, подходившему к
лошадям ближе пяти шагов, Рабо давал самый энергический знак удалиться.
Покрытый морозною пылью, лохматый пес был так же немногоречив, как его
хозяин; он не рычал при приближении человека, а молча вскакивал во весь свой
рост в санях, становился передними лапами на край и выжидал первого движения
подходившего, чтобы броситься ему на грудь и перекусить горло.
Слесарный подмастерье, который, бывши один раз в Лейпциге, купил себе
там на ярмарке иллюстрированный экземпляр "Парижских тайн" и знал эту книгу
как свои пять пальцев, уверял, что точно такая собака была у Дагобера.
- Может быть, это она и есть? - заподозрил Рипертов конюх.
- Я много не прозакладую, что это не она, - отвечал слесарный ученик.
Все дышало какой-то таинственностью около саней странного гостя: словно
все это прилетело из какого-то другого мира. Лошади сильные, крепкие как
львы, вороные и все покрытые серебряною пылью инея, насевшего на их потную
шерсть, стоят тихо, как вкопанные; только седые, заиндевевшие гривы их
топорщатся на морозе, и из ноздрей у них вылетают четыре дымные трубы,
широко расходящиеся и исчезающие высоко в тихом, морозном воздухе; сани с
непомерно высоким передним щитком похожи на адскую колесницу; страшный пес
напоминает Цербера: когда он встает, луна бросает на него тень так странно,
что у него вдруг являются три головы: одна смотрит на поле, с которого
приехали все эти странные существа, другая на лошадей, а третья - на тех,
кто на нее смотрит.
- Я бы, о
никакого сомнения, потому что madame Риперт сама объявила об этом дочерям
кузнеца Шмидта и столяра Тишлера и советовала им приодеться. Весь вопрос
теперь мог заключаться только в том, будет ли сектант Бер играть в карты и
позволит ли он танцевать своей жене. Все, впрочем, довольно единогласно
решали, что играть в карты он, может быть, и станет, но танцевать своей жене
уж наверно не позволит.
- Я, мама, ни за что не пошла бы замуж за гернгутера, - говорила матери
одна из дочерей Тишлера.
- И я тоже, - подкрепила другая.
С этими словами они вошли на высокое каменное крыльцо фабриканта.
То же самое говорили через несколько минут, всходя на это крыльцо,
дочери Шмидта.
Сам Рирерт, встречая гостей в углу своей залы и подавая им толстую руку
с огромным перстнем на большом пальце, тоже выразился кому-то о гернгутере
очень неблагоприятно.
Тем не менее, конечно, при каждом шуме в сенях все с любопытством
взглядывали на двери.
Исчужа можно было предполагать, что сюда на этот вечер ожидают прибытия
Кармакдойля или Рауля Синей Бороды.
Наконец они приехали. Это была поистине очень торжественная минута. Они
приехали на каких-то оригинальных санях, запряженных парою очень хороших
лошадей, но без кучера. За ними прибежала огромная лохматая собака, которую
Бер назвал Рабо и велел ей лечь в сани. Собака в ту же секунду вспрыгнула в
сани, свернулась кольцом и легла на указанное ей место. Бер вынул из кармана
шубы тонкий ременный чембур и собственноручно привязал своих лошадей к
столбу. Конюх Риперта предложил было Беру свои услуги поберечь его лошадей,
но тот коротко отвечал: "не надо". Все, которым после захотелось поближе
полюбоваться заиндевевшей парой прекрасных коней Бера, согласились, что
беречь их действительно было не надо. Каждому человеку, подходившему к
лошадям ближе пяти шагов, Рабо давал самый энергический знак удалиться.
Покрытый морозною пылью, лохматый пес был так же немногоречив, как его
хозяин; он не рычал при приближении человека, а молча вскакивал во весь свой
рост в санях, становился передними лапами на край и выжидал первого движения
подходившего, чтобы броситься ему на грудь и перекусить горло.
Слесарный подмастерье, который, бывши один раз в Лейпциге, купил себе
там на ярмарке иллюстрированный экземпляр "Парижских тайн" и знал эту книгу
как свои пять пальцев, уверял, что точно такая собака была у Дагобера.
- Может быть, это она и есть? - заподозрил Рипертов конюх.
- Я много не прозакладую, что это не она, - отвечал слесарный ученик.
Все дышало какой-то таинственностью около саней странного гостя: словно
все это прилетело из какого-то другого мира. Лошади сильные, крепкие как
львы, вороные и все покрытые серебряною пылью инея, насевшего на их потную
шерсть, стоят тихо, как вкопанные; только седые, заиндевевшие гривы их
топорщатся на морозе, и из ноздрей у них вылетают четыре дымные трубы,
широко расходящиеся и исчезающие высоко в тихом, морозном воздухе; сани с
непомерно высоким передним щитком похожи на адскую колесницу; страшный пес
напоминает Цербера: когда он встает, луна бросает на него тень так странно,
что у него вдруг являются три головы: одна смотрит на поле, с которого
приехали все эти странные существа, другая на лошадей, а третья - на тех,
кто на нее смотрит.
- Я бы, о