Татьяны.
- А почему? - спросил я.
- Да потому, что для бедной Тани все были жребии равны, - отвечала
Маничка.
Так это все и жилось тихо. Во все это время нас потревожило немножко
только одно газетное известие о какой-то битве русских с черкесами в ущельях
Дарьяла. Романическая была история! Писали, какая была ночь, как вечер
быстро сменился тьмою, как осторожно наши шли обрывом взорванной скалы, как
сшиблись в свалке и крикнул женский голос в толпе чеченцев; что на этот
голос из-за наших рядов вынесся находившийся в экспедиции художник И., что
он рубил своих за басурманку, с которой был знаком и считался кунаком ее
брату, и что храбрейший офицер, какой-то N. или Z, ему в лицо стрелял в упор
и если не убил его, так как пистолет случайно был лишь с холостым зарядом,
то, верно, ослепил. "Изменник обнял девушку и вместе с ней скатился в
бездну", - было написано в газете.
Все мы были уверены, что это деяния Истомина, и тщательно скрывали это
от Мани. Так это, наконец, и прошло. Маня по-прежнему жила очень тихо и
словно ни о чем не заботилась; словно она все свое совершила и теперь ей все
равно; и вдруг, так месяца за полтора перед Лондонской всемирной выставкой,
она совершенно неожиданно говорит мне:
- А знаете, я с Фридрихом Фридриховичем поеду за границу.
Смотрю, и в самом деле у Норков идут сборы - снаряжают Маню за границу.
- Чего это едет Маня? - спросил я раз Иду.
- А отчего ж, - отвечает, - ей и не ехать? Старуха-мать ходит с
наплаканными глазами, но тоже собирает Маню бодро.
- А вы, - спрашиваю Маню, - как едете: радуетесь или нет?
- Мне все равно, - ответила Маня спокойно и равнодушно. Ида знала
пружины, выдвигавшие Маню из России за границу, но молчала как рыба, и
только когда Маня села в вагон, а Фридрих Фридрихович с дорожною сумкою
через плечо целовал руку плачущей старухи Норк, Ида Ивановна посмотрела на
него долгим, внимательным взглядом и, закусив губы, с злостью постучала
кулаком по своей ладони.
Через три месяца Шульц писал из одного маленького шверинского городка,
что Маня выходит замуж за одного машинного фабриканта родом из Сарепты, но
имеющего в местечке Плау свою наследственную фабрику. Маня тоже писала об
этом матери и сестре и просила у старухи благословения.
- Вот наш милый Фрицынька какие штучки устраивает! - сказала с иронией
Ида, сообщив мне известна о Манином замужестве. - Смыл семейное пятно с
громкого имени Норков.
- Вы, Ида Ивановна, против этого замужества?
- Я не против чего; но, помилуйте, что ж это может быть за замужество,
да еще для такой восторженной и чуткой женщины, как Маня? И представьте
себе, что когда он только заговаривал, чтобы повезть ее поразвлечься, я
тогда очень хорошо предвидела и знала все, чем это окончится.
- Чего ж вы ей об этом не сказали?
- Я говорила ей - она ответила: "мне все равно" - и только.
- Дай бог одно теперь, - сказал я, - чтоб это по крайней мере было
что-нибудь похожее на человека.
- На ангела, на ангела, а не на человека! - перебила Ида. - Человека
мало, чтобы спасти ее. Ангел! Ангел! - продолжала она, качая головою, -
слети же в самом деле раз еще на землю; вселися в душу мужа, с которым
связана жена, достойная любви, без сил любить его любовью, и покажи, что
может сделать этот бедный человек, когда в его
- А почему? - спросил я.
- Да потому, что для бедной Тани все были жребии равны, - отвечала
Маничка.
Так это все и жилось тихо. Во все это время нас потревожило немножко
только одно газетное известие о какой-то битве русских с черкесами в ущельях
Дарьяла. Романическая была история! Писали, какая была ночь, как вечер
быстро сменился тьмою, как осторожно наши шли обрывом взорванной скалы, как
сшиблись в свалке и крикнул женский голос в толпе чеченцев; что на этот
голос из-за наших рядов вынесся находившийся в экспедиции художник И., что
он рубил своих за басурманку, с которой был знаком и считался кунаком ее
брату, и что храбрейший офицер, какой-то N. или Z, ему в лицо стрелял в упор
и если не убил его, так как пистолет случайно был лишь с холостым зарядом,
то, верно, ослепил. "Изменник обнял девушку и вместе с ней скатился в
бездну", - было написано в газете.
Все мы были уверены, что это деяния Истомина, и тщательно скрывали это
от Мани. Так это, наконец, и прошло. Маня по-прежнему жила очень тихо и
словно ни о чем не заботилась; словно она все свое совершила и теперь ей все
равно; и вдруг, так месяца за полтора перед Лондонской всемирной выставкой,
она совершенно неожиданно говорит мне:
- А знаете, я с Фридрихом Фридриховичем поеду за границу.
Смотрю, и в самом деле у Норков идут сборы - снаряжают Маню за границу.
- Чего это едет Маня? - спросил я раз Иду.
- А отчего ж, - отвечает, - ей и не ехать? Старуха-мать ходит с
наплаканными глазами, но тоже собирает Маню бодро.
- А вы, - спрашиваю Маню, - как едете: радуетесь или нет?
- Мне все равно, - ответила Маня спокойно и равнодушно. Ида знала
пружины, выдвигавшие Маню из России за границу, но молчала как рыба, и
только когда Маня села в вагон, а Фридрих Фридрихович с дорожною сумкою
через плечо целовал руку плачущей старухи Норк, Ида Ивановна посмотрела на
него долгим, внимательным взглядом и, закусив губы, с злостью постучала
кулаком по своей ладони.
Через три месяца Шульц писал из одного маленького шверинского городка,
что Маня выходит замуж за одного машинного фабриканта родом из Сарепты, но
имеющего в местечке Плау свою наследственную фабрику. Маня тоже писала об
этом матери и сестре и просила у старухи благословения.
- Вот наш милый Фрицынька какие штучки устраивает! - сказала с иронией
Ида, сообщив мне известна о Манином замужестве. - Смыл семейное пятно с
громкого имени Норков.
- Вы, Ида Ивановна, против этого замужества?
- Я не против чего; но, помилуйте, что ж это может быть за замужество,
да еще для такой восторженной и чуткой женщины, как Маня? И представьте
себе, что когда он только заговаривал, чтобы повезть ее поразвлечься, я
тогда очень хорошо предвидела и знала все, чем это окончится.
- Чего ж вы ей об этом не сказали?
- Я говорила ей - она ответила: "мне все равно" - и только.
- Дай бог одно теперь, - сказал я, - чтоб это по крайней мере было
что-нибудь похожее на человека.
- На ангела, на ангела, а не на человека! - перебила Ида. - Человека
мало, чтобы спасти ее. Ангел! Ангел! - продолжала она, качая головою, -
слети же в самом деле раз еще на землю; вселися в душу мужа, с которым
связана жена, достойная любви, без сил любить его любовью, и покажи, что
может сделать этот бедный человек, когда в его