аю себя перед вами виноватым и прошу у вас прощения..."
Истомин остановился и, не поднимая головы, закусил зубами перо.
- "И прошу у вас прощения", - повторила, постояв с секунду, Ида.
- И прошу у вас прощения! - выговорила она еще настойчивее и слегка
толкнув Истомина концами пальцев в плечо.
Художник вздохнул и четко написал: "прошу у вас прощения".
- "И даю мое честное слово, - продолжала, стоя в том же положении
девушка, - что мое присутствие более не нарушит спокойствия того лица, за
которое вы благородно потребовали меня к ответу: я завтра же уезжаю из
Петербурга, и надолго".
- Позвольте мне последнее слово заменить другим?
- Каким?
- Я желаю написать: "навсегда".
- Напишите, - сказала, подумав, Ида, и когда Истомин подписал, как
принято, свое письмо, она тихо засыпала золотистым песком исписанный листок,
тщательно согнула его ногтем и положила под корсаж своего строгого платья.
- Проводите меня до двери - я боюсь вашей собаки.
Истомин ударил ногою своего водолаза и пошел немного сзади Иды. -
Прощайте, - сказала она ему у двери. Он ей молча поклонился.
- Послушайте! - позвала Ида снова, когда Истомин только что повернул за
нею ключ и еще не успел отойти от двери.
Художник отпер.
В несчастии трудно владеть собою и быть справедливым: я много сегодня
сказала вам, - начала, сдвинув брови, Ида. - Я недовольна этим; я вас
обидела более, чем имела права. .
Истомин опять отвечал молчаливым поклоном.
- Да, - заключила девушка. - Я это чувствую, и я вернулась сказать вам,
что и вас мне тоже жаль искренно. Ида протянула Истомину руку.
- Прощайте, - добавила она тихо, ответив на его пожатие, и снова вышла
за двери.
Роман Прокофьич сдержал обещание, данное Иде: он уехал на другой же
день, оставив все свои дела в совершенном беспорядке. Недели через три я
получил от него вежливое письмо с просьбою выслать ему некоторые его вещи в
Тифлис, а остальные продать и с квартирою распорядиться по моему усмотрению.
В своем письме Истомин, между прочими строками делового характера,
лаконически извещал, что намерен изучать природу Кавказа, а там, может быть,
проедет посмотреть на берега Сыр-Дарьи.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Прошел год, другой - о Романе Прокофьиче не было ни слуха ни духа. Ни о
самом о нем не приходило никаких известий, ни работ его не показывалось в
свете, и великие ожидания, которые он когда-то посеял, рухнули и забылись,
как забылись многие большие ожидания, рано возбужденные и рано убитые.
многими подобными ему людьми. Норки жили по-прежнему; Шульц тоже. Он очень
долго носился с извинительной запиской Истомина и даже держался слегка
дуэлистом, но, наконец, и это надоело, и это забылось.
Маня Норк жила совсем невидная и неслышная; но черная тоска не
переставала грызть ее. Места, стены, люди - все, видимо, тяготило ее.
Пользуясь своей безграничной свободой в доме, она часто уходила ко мне а,
просиживала у меня целые дни, часто не сказав мне ни одного слова. Иногда,
впрочем, мы беседовали, даже варили себе шоколад и даже смеивались, но
никогда не говорили о прошлом. Чего ждала она и чего ей сколько-нибудь
хотелось от жизни - она никогда не высказывала. Раз только помню, когда в
каком-то разговоре я спросил ее, какая доля, по ее мнению, самая лучшая, она
отвечала, что доля пушкинской
Истомин остановился и, не поднимая головы, закусил зубами перо.
- "И прошу у вас прощения", - повторила, постояв с секунду, Ида.
- И прошу у вас прощения! - выговорила она еще настойчивее и слегка
толкнув Истомина концами пальцев в плечо.
Художник вздохнул и четко написал: "прошу у вас прощения".
- "И даю мое честное слово, - продолжала, стоя в том же положении
девушка, - что мое присутствие более не нарушит спокойствия того лица, за
которое вы благородно потребовали меня к ответу: я завтра же уезжаю из
Петербурга, и надолго".
- Позвольте мне последнее слово заменить другим?
- Каким?
- Я желаю написать: "навсегда".
- Напишите, - сказала, подумав, Ида, и когда Истомин подписал, как
принято, свое письмо, она тихо засыпала золотистым песком исписанный листок,
тщательно согнула его ногтем и положила под корсаж своего строгого платья.
- Проводите меня до двери - я боюсь вашей собаки.
Истомин ударил ногою своего водолаза и пошел немного сзади Иды. -
Прощайте, - сказала она ему у двери. Он ей молча поклонился.
- Послушайте! - позвала Ида снова, когда Истомин только что повернул за
нею ключ и еще не успел отойти от двери.
Художник отпер.
В несчастии трудно владеть собою и быть справедливым: я много сегодня
сказала вам, - начала, сдвинув брови, Ида. - Я недовольна этим; я вас
обидела более, чем имела права. .
Истомин опять отвечал молчаливым поклоном.
- Да, - заключила девушка. - Я это чувствую, и я вернулась сказать вам,
что и вас мне тоже жаль искренно. Ида протянула Истомину руку.
- Прощайте, - добавила она тихо, ответив на его пожатие, и снова вышла
за двери.
Роман Прокофьич сдержал обещание, данное Иде: он уехал на другой же
день, оставив все свои дела в совершенном беспорядке. Недели через три я
получил от него вежливое письмо с просьбою выслать ему некоторые его вещи в
Тифлис, а остальные продать и с квартирою распорядиться по моему усмотрению.
В своем письме Истомин, между прочими строками делового характера,
лаконически извещал, что намерен изучать природу Кавказа, а там, может быть,
проедет посмотреть на берега Сыр-Дарьи.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Прошел год, другой - о Романе Прокофьиче не было ни слуха ни духа. Ни о
самом о нем не приходило никаких известий, ни работ его не показывалось в
свете, и великие ожидания, которые он когда-то посеял, рухнули и забылись,
как забылись многие большие ожидания, рано возбужденные и рано убитые.
многими подобными ему людьми. Норки жили по-прежнему; Шульц тоже. Он очень
долго носился с извинительной запиской Истомина и даже держался слегка
дуэлистом, но, наконец, и это надоело, и это забылось.
Маня Норк жила совсем невидная и неслышная; но черная тоска не
переставала грызть ее. Места, стены, люди - все, видимо, тяготило ее.
Пользуясь своей безграничной свободой в доме, она часто уходила ко мне а,
просиживала у меня целые дни, часто не сказав мне ни одного слова. Иногда,
впрочем, мы беседовали, даже варили себе шоколад и даже смеивались, но
никогда не говорили о прошлом. Чего ждала она и чего ей сколько-нибудь
хотелось от жизни - она никогда не высказывала. Раз только помню, когда в
каком-то разговоре я спросил ее, какая доля, по ее мнению, самая лучшая, она
отвечала, что доля пушкинской