д родные сельские липы, кто к чужим краям. "Прислуга" моя донесла мне,
что Роман Прокофьич тоже собирается за границу, а потом вскоре он и сам
как-то удостоил меня своим посещением.
- Думаю поехать в Италию, - объявил он мне.
Я принял это известие очень спокойно и даже не вспомнил, кажется, в эту
минуту о Мане, а только спросил Истомина - как же быть с квартирой?
- А пусть все так и остается, как было; я к осени ворочусь.
- Ну, - говорю, - и прекрасно.
Недели через полторы или через две он уехал и не подавал ни мне, ни
слуге своему никакой весточки. На первых порах после его отъезда он прислал
несколько писем Мане, которые были адресованы в его пустую квартиру. За
этими письмами прибегала та же черномазенькая девочка, и через нее они,
вероятно, исправно попадали в руки Мани. Я не учащал к Норкам и, когда уж
необходимо было завернуть к ним, заходил на самое короткое время. Ужасно
тяжело было мне всех их видеть и думать: "ах, друзья, не знаете вы, какая
над вами беда рухнула!" Что же касается до самой Мани, то кроткая, всегда
мало говорившая, всегда молчаливая девушка ничем не выдавала своего
душевного состояния: она только прозрачнела, слегка желтела, как топаз, и
Софья Карловна не раз при мне печалилась, что у Мани волосы начали ужасно
сечься и падать.
Старушки делали мне часто выговоры и замечания, что я их разлюбил и
забываю, и Маня тоже несколько раз спрашивала меня, чем они мне надоели?
Только одна Ида никогда не заводила об этом никакой речи ни всерьез, ни в
шутку, Я очень хорошо чувствовал, что это не было со стороны Иды холодным
равнодушием к характеру наших отношений, а сдавалось, мне, что она как будто
видела меня насквозь и понимала, что я не перестал любить их добрую семью, а
только неловко мне бывать у них чаще. Не знаю я, чем Ида объясняла себе эту
мою неловкость, но только она всегда деликатно освобождала меня от всяких
вопросов, и после какого бы промежутка времени мы с нею ни встретились, она
всегда заговаривала со мною одинаково: коротко, ровно и тепло, точно только
мы вчера расстались и завтра свидимся снова.
Раз как-то, посреди лета, я не был у Норков кряду с месяц и думал, что
как бы мы уж и в самом деле не разошлись вовсе. В тот же самый день, как мне
пришла в голову эта мысль, только что я уселся было поздним вечером
поработать, слышу - снизу, с тротуара какой-то женский голос позвал меня по
имени. Взглянул я вниз - смотрю, Ида Ивановна и с нею под руку Маня. Обе они
в одинаких черных шелковых казакинах, и каймы по подолам барежевых платьев
одни и те же, и в руках совершенно одинаковые темные антука. На длинных
тротуарах линии, освещенной белым светом летней ночи, кроме двух сестер
Норк, не было видно ни души.
- Что это вы делаете дома? - спросила меня, спокойно глядя вверх, Ида.
Маня только кивнула мне головкой.
При бледном свете белой ночи я видел, как личико Мани хотело сложиться
в самую веселую улыбку, но это не удалось ей.
- Что я делаю? - Хочу поработать немножко, Ида Ивановна.
- Охота!
- Das muss, Ида Ивановна, а не охота.
- Sie musseN. (Вы должны (нем.).), - отлично; но что это вы в самом
деле совсем глаз не показываете? Не думаете ли вы, чего доброго, что за вами
ухаживать станут? Дескать: "куманечек, побывай, душа-радость, побывай!"
Глаза Иды Ивановны потихоньку улыбались, и лицо ее по об
что Роман Прокофьич тоже собирается за границу, а потом вскоре он и сам
как-то удостоил меня своим посещением.
- Думаю поехать в Италию, - объявил он мне.
Я принял это известие очень спокойно и даже не вспомнил, кажется, в эту
минуту о Мане, а только спросил Истомина - как же быть с квартирой?
- А пусть все так и остается, как было; я к осени ворочусь.
- Ну, - говорю, - и прекрасно.
Недели через полторы или через две он уехал и не подавал ни мне, ни
слуге своему никакой весточки. На первых порах после его отъезда он прислал
несколько писем Мане, которые были адресованы в его пустую квартиру. За
этими письмами прибегала та же черномазенькая девочка, и через нее они,
вероятно, исправно попадали в руки Мани. Я не учащал к Норкам и, когда уж
необходимо было завернуть к ним, заходил на самое короткое время. Ужасно
тяжело было мне всех их видеть и думать: "ах, друзья, не знаете вы, какая
над вами беда рухнула!" Что же касается до самой Мани, то кроткая, всегда
мало говорившая, всегда молчаливая девушка ничем не выдавала своего
душевного состояния: она только прозрачнела, слегка желтела, как топаз, и
Софья Карловна не раз при мне печалилась, что у Мани волосы начали ужасно
сечься и падать.
Старушки делали мне часто выговоры и замечания, что я их разлюбил и
забываю, и Маня тоже несколько раз спрашивала меня, чем они мне надоели?
Только одна Ида никогда не заводила об этом никакой речи ни всерьез, ни в
шутку, Я очень хорошо чувствовал, что это не было со стороны Иды холодным
равнодушием к характеру наших отношений, а сдавалось, мне, что она как будто
видела меня насквозь и понимала, что я не перестал любить их добрую семью, а
только неловко мне бывать у них чаще. Не знаю я, чем Ида объясняла себе эту
мою неловкость, но только она всегда деликатно освобождала меня от всяких
вопросов, и после какого бы промежутка времени мы с нею ни встретились, она
всегда заговаривала со мною одинаково: коротко, ровно и тепло, точно только
мы вчера расстались и завтра свидимся снова.
Раз как-то, посреди лета, я не был у Норков кряду с месяц и думал, что
как бы мы уж и в самом деле не разошлись вовсе. В тот же самый день, как мне
пришла в голову эта мысль, только что я уселся было поздним вечером
поработать, слышу - снизу, с тротуара какой-то женский голос позвал меня по
имени. Взглянул я вниз - смотрю, Ида Ивановна и с нею под руку Маня. Обе они
в одинаких черных шелковых казакинах, и каймы по подолам барежевых платьев
одни и те же, и в руках совершенно одинаковые темные антука. На длинных
тротуарах линии, освещенной белым светом летней ночи, кроме двух сестер
Норк, не было видно ни души.
- Что это вы делаете дома? - спросила меня, спокойно глядя вверх, Ида.
Маня только кивнула мне головкой.
При бледном свете белой ночи я видел, как личико Мани хотело сложиться
в самую веселую улыбку, но это не удалось ей.
- Что я делаю? - Хочу поработать немножко, Ида Ивановна.
- Охота!
- Das muss, Ида Ивановна, а не охота.
- Sie musseN. (Вы должны (нем.).), - отлично; но что это вы в самом
деле совсем глаз не показываете? Не думаете ли вы, чего доброго, что за вами
ухаживать станут? Дескать: "куманечек, побывай, душа-радость, побывай!"
Глаза Иды Ивановны потихоньку улыбались, и лицо ее по об