- Увидите.
- Ну да, рассказывай, рассказывай! Глупая ты, право, Ида! - пошутила,
развеселившись, старушка.
Ида, кажется, этого только и добивалась: она сейчас же обняла мать и,
держа ее за плечи руками, говорила весело:
- Все умрут, мамочка, на Острове, все, все, все; а я все буду жить
здесь.
- Почему ж это так? - смеялась, глядя в глаза дочери, старушка.
- А потому, что без меня, мама, здесь ничему быть нельзя.
- О, шутиха, шутиха!
Мать с дочерью снова весело обнялись и поцеловались.
В это же время у парадной двери резко брязгнул и жалобно закачался
звонок.
Софья Карловна вздрогнула, вскочила со стула и даже вскрикнула. - Ну,
да что же это-такое со мной в самом деле? - произнесла она, жалуясь и
держась за сердце. - Ида! чего же ты стоишь?
Ида Ивановна пошла отпереть дверь и мимоходом толкнула меня за ширму,
чтобы показать Мане сюрпризом.
Через секунду в магазине послышалось разом несколько легких шагов и Ида
Ивановна сказала, что у них был я и только будто бы ушел сию минуту.
Маня ничего не ответила.
- Вы его не встретили? - продолжала Ида Ивановна.
- Нет, не встретили, - уронила чуть слышно Маня. Она сняла с головы
капор, подошла прежде к материной, а потом к бабушкиной руке и молча села к
налитой для нее чашке.
Я глядел на Маню сквозь широкий створ ширменных пол; она немного
подвыросла, но переменилась очень мало; лицо ее было по обыкновению бледно и
хранило несколько неестественное спокойствие, которому резко противоречила
блудящая острота взгляда.
Я вышел из-за ширмы и подошел к столу. Маня прищурила свои глаза,
всмотрелась в меня и сказала:
- Так вот это в чем дело!
С этими словами она протянула мне свою ручку, спросила, как я здоров,
давно ли приехал, и опять спокойно занялась чаем, а в комнату вошла
горничная девушка с трубкою перевязанных лентою нот и положила их на стол
возле Мани. Хотя на этой девушке не было теперь клетчатого салопа, но на ней
еще оставался ее красный капор, и я узнал ее по этому капору с первого
взгляда.
"Кончено!" - подумал я себе, глядя на Маню. А она сидит такая
смирненькая, такая тихонькая, что именно как рыбка, и словечка не уронит.
Даже зло какое-то берет, и не знаешь, на что злиться.
"А впрочем, и что же мне такое в самом деле Маничка Норк? На погосте
жить - всех не оплачешь", - рассуждал я снова, насилу добравшись до своей
постели.
На другое утро я уж совсем никак не мог подняться; прокинешься на
минуточку и опять сейчас одолевает тяжелая спячка. Я послал за доктором и
старался крепиться. Часу во втором ко мне вошел Истомин; он был
необыкновенно счастлив и гадок; здоровое лицо его потеряло всю свою мягкость
и сияло отвратительнейшим самодовольством.
- Нездоровы? - спросил он меня отрывисто.
Я отвечал, что болен, и не сказал ему более ни слова. Истомин отошел к
окну, постоял, побарабанил пальцами по стеклам и затем, заметив мне
наставительно, что "надо беречься", вышел.
С этой минуты я не видал ни Истомина, ни Мани в течение очень долгого
времени, потому что у: меня начался тиф, после которого я оправлялся очень
медленно.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Подходило дело к весне. В Петербурге хотя еще и не ощущалось ее
приближения, но люди, чуткие к жизни природы, начинали уже порываться вдаль,
кто по