лько-то за квартиру, столько-то за стол, столько-то за прислугу и
экипажи, а всего до сих пор столько-то (стояла весьма почтенная цифра). Да
сверх того (продолжало письмо) теперь я несу для г-на фон Истомина все
издержки по лечению и различным хлопотам, возникшим из этого дела, а
наличных денег у г-на фон Истомина нет. Вследствие всего этого г-н фон
Истомин поручил мне написать вам о его положении и просить вас выслать мне
мой долг и г-ну фон Истомину тысячу русских рублей, с переводом на мое имя.
Парма, год, месяц и число. Адрес: такому-то хозяину "Hotel de VeN.ize".
(Отель "Венеция" (франц.).)
- Посылать или не посылать? - спросил Шульц, видя, что я дочитал письмо
до конца.
Я был в большом затруднении, что ответить.
- Ну, а если это подлог? - допрашивал меня Шульц.
- Как это узнать, Фридрих Фридрихович?
- То-то, я ведь говорю, что все это, как говорится, оселок: тут сам
черт семь раз ногу сломает и ни разу ничего не разберет.
- Риск, - отвечаю, - конечно, есть.
- Ну, только уж воля ваша, а мой згад всегда такой, что лучше рисковать
деньгами, чем человеком. Деньги, конечно, вещь нужная, но все-таки, словом
сказать, это дело нажитое.
Я с особенным удовольствием согласился с Шульцем и, провожая его к
двери, с особенным удовольствием пожал его руку. Фридрих Фридрихович уехал
от меня с самым деловым выражением на лице и часа через два заехал с
банкирским векселем на торговый дом в Парме.
Деньги, нужные на выручку Истомина, были отосланы; но что это была за
дуэль и вообще что это за история - разгадывать было весьма мудрено и
трудно.
"Одно только очень желательно, - думал я в этот день по уходе Шульца, -
желательно, чтобы Фридрих Фридрихович сохранил втайне это свое хорошее
великодушие и не распространился об этой истории у Норков. Только нет - где
уж Фридриху Фридриховичу отказать себе в таком удовольствии".
Так-таки все это на мое и вышло, и вот как я это узнал.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Густыми сумерками на другой день слышу у себя звонок, этакий довольно
нерешительный и довольно слабый звонок, а вслед за тем легкие, торопливые
шаги, и в мою комнату не вошла, а вбежала Маничка Норк.
- Убит? - прошептала она, подскочив ко мне и быстро дернув меня за
руку.
Так варом меня и обварило.
- Только ранен, - отвечал я как можно спокойнее.
Маня выпустила мою руку и села в кресло.
Я опустил у окон сторы, зажег свечи и взглянул на Маню: лицо у нее было
не бледно, а бело, как у человека зарезанного, и зрачки глаз сильно
расширены.
Я пробовал два или три раза говорить с нею, но она не отвечала ни слова
и, наконец, сама спросила:
- Это что такое - "кстати о выстреле"? Я не понял.
- Сестра третьего дня сказала вам: "кстати о выстреле" - что это такое
значило? - повторила Маня.
- Так, - говорю, - есть какой-то анекдот о хвастуне, который сделал
один раз удачный выстрел и потом целую жизнь все рассказывал "кстати о
выстреле".
- Это неправда, - отвечала Маня, покачав головой.
- Уверяю вас, что это не имело никакого другого значения.
- Вы знали, и Ида знала об этом несчастии - об этом ужасном
несчастии!..
Маня закрыла свое личико белым платком; она не плакала, но ее тоненькие
плечики и вся ее хрустальная фигурка дрожала и билась о спинку кресла,
Я принес стакан воды и н
экипажи, а всего до сих пор столько-то (стояла весьма почтенная цифра). Да
сверх того (продолжало письмо) теперь я несу для г-на фон Истомина все
издержки по лечению и различным хлопотам, возникшим из этого дела, а
наличных денег у г-на фон Истомина нет. Вследствие всего этого г-н фон
Истомин поручил мне написать вам о его положении и просить вас выслать мне
мой долг и г-ну фон Истомину тысячу русских рублей, с переводом на мое имя.
Парма, год, месяц и число. Адрес: такому-то хозяину "Hotel de VeN.ize".
(Отель "Венеция" (франц.).)
- Посылать или не посылать? - спросил Шульц, видя, что я дочитал письмо
до конца.
Я был в большом затруднении, что ответить.
- Ну, а если это подлог? - допрашивал меня Шульц.
- Как это узнать, Фридрих Фридрихович?
- То-то, я ведь говорю, что все это, как говорится, оселок: тут сам
черт семь раз ногу сломает и ни разу ничего не разберет.
- Риск, - отвечаю, - конечно, есть.
- Ну, только уж воля ваша, а мой згад всегда такой, что лучше рисковать
деньгами, чем человеком. Деньги, конечно, вещь нужная, но все-таки, словом
сказать, это дело нажитое.
Я с особенным удовольствием согласился с Шульцем и, провожая его к
двери, с особенным удовольствием пожал его руку. Фридрих Фридрихович уехал
от меня с самым деловым выражением на лице и часа через два заехал с
банкирским векселем на торговый дом в Парме.
Деньги, нужные на выручку Истомина, были отосланы; но что это была за
дуэль и вообще что это за история - разгадывать было весьма мудрено и
трудно.
"Одно только очень желательно, - думал я в этот день по уходе Шульца, -
желательно, чтобы Фридрих Фридрихович сохранил втайне это свое хорошее
великодушие и не распространился об этой истории у Норков. Только нет - где
уж Фридриху Фридриховичу отказать себе в таком удовольствии".
Так-таки все это на мое и вышло, и вот как я это узнал.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Густыми сумерками на другой день слышу у себя звонок, этакий довольно
нерешительный и довольно слабый звонок, а вслед за тем легкие, торопливые
шаги, и в мою комнату не вошла, а вбежала Маничка Норк.
- Убит? - прошептала она, подскочив ко мне и быстро дернув меня за
руку.
Так варом меня и обварило.
- Только ранен, - отвечал я как можно спокойнее.
Маня выпустила мою руку и села в кресло.
Я опустил у окон сторы, зажег свечи и взглянул на Маню: лицо у нее было
не бледно, а бело, как у человека зарезанного, и зрачки глаз сильно
расширены.
Я пробовал два или три раза говорить с нею, но она не отвечала ни слова
и, наконец, сама спросила:
- Это что такое - "кстати о выстреле"? Я не понял.
- Сестра третьего дня сказала вам: "кстати о выстреле" - что это такое
значило? - повторила Маня.
- Так, - говорю, - есть какой-то анекдот о хвастуне, который сделал
один раз удачный выстрел и потом целую жизнь все рассказывал "кстати о
выстреле".
- Это неправда, - отвечала Маня, покачав головой.
- Уверяю вас, что это не имело никакого другого значения.
- Вы знали, и Ида знала об этом несчастии - об этом ужасном
несчастии!..
Маня закрыла свое личико белым платком; она не плакала, но ее тоненькие
плечики и вся ее хрустальная фигурка дрожала и билась о спинку кресла,
Я принес стакан воды и н