я решил. Я готов
сделать это против твоей воли.
- Поди, поди лучше сюда и сядь!.. Сиди и слушай, - начинал голос, - я
не пойду за тебя замуж ни за что; понимаешь: ни за что на свете! Пусть мать,
пусть сестры, пусть бабушка, пусть все просят, пусть они стоят передо мною
на коленях, пускай умрут от горя - я не буду твоей женой... Я сделаю все,
все, но твоего несчастья... нет... ни за что! нет, ни за что на свете!
- О чем ты плачешь?
- О том, что ты меня не понимаешь. Ты говоришь, что я ребенок... Да
разве б я не хотела быть твоею Анной Денман... Но, боже мой! когда я знаю,
что я когда-нибудь переживу твою любовь, и чтоб тогда, когда ты перестанешь
любить меня, чтоб я связала тебя долгом? чтоб ты против желания всякого
обязан был работать мне на хлеб, на башмаки, детям на одеяла? Чтоб ты меня
возненавидел после? Нет, Роман! Нет! я не так тебя люблю: я за тебя хочу
страдать, но не хочу твоих страданий.
- О боже мой, о боже мой! как хороша, как дивно хороша ты, Маня! -
прошептал Истомин.
- Опять все красота!
- Всегда о красоте. Она моя! моя! Скажи скорей: моя она?
- Твоя.
- Уйди ж теперь.
- Зачем?.. Куда идти?
- Беги, спасайся... Ты думаешь, я человек? Нет; я не человек: в меня с
твоим вчерашним поцелуем вошел нечистый дух, глухой ко всем страданиям и
слезам... беги... Он жертвы, жертвы просит!
- Жертвы!
- Да! тебя, тебя он требует на жертву.
- На жертву?.. Я готова.
- Ребенок! понимаешь ли, что ты сказала? Понятно ли тебе, какой я
жертвы требую?
- Нет, - решительно ответила Маня.
- О дьявол! тебе такого чистого ягненка еще никто не приносил на
жертву!
- Я ничего не понимаю. Мне жаль тебя, мой Ромцю; жаль, тебя мне жаль!
- Так поцелуй меня скорее.
- Целую; на, целую!
- Целуй... так, как ты меня целуешь... да, как ты сестер целуешь...
иначе ждет беда!.. Нет; я не поцелую тебя!
И долго, долго было и тихо и жутко; и вдруг среди этой мертвой тишины
сильный голос нервно вскрикнул:
- Я погублю тебя!
И в то же мгновение прозвучало тихое, но смелое:
- Губи!
"Маня! Маня!" - усиливался я закричать сколько было мочи, но чувствовал
сквозь сон, что из уст моих выходили какие-то немые, неслышные звуки.
"Маня!" - попробовал я вскрикнуть в совершенном отчаянии и, сделав над собой
последнее усилие, спрыгнул в полусне с дивана так, что старые пружины
брязгнули и загудели.
На этот шум из-за истоминских дверей ответил слабый, перекушенный стон.
Как ошеломленный ударом в голову, выскочил я в другую комнату и
прислонился лбом к темному запотевшему стеклу. В глазах у меня вертелись
тонкие огненные кольца, мелькал белый лобик Мани и ее маленькая закушенная
губка.
Я перебежал впопыхах свою залу, схватил в передней с вешалки пальто,
взял шляпу и выскочил за двери. Спускаясь с лестницы, слабо освещенной
крошечною каминною лампою, я на одном повороте, нос к носу, столкнулся с
какой-то маленькой фигурой, которая быстро посторонилась и, как летучая
мышь, без всякого шума шмыгнула по ступеням выше. Когда эта фигурка
пробегала под лампою, я узнал ее по темному шерстяному платью, клетчатому
фланелевому салопу и красному капору. Спешивши и неровными шагами обогнул я
торопливо линию, перебежал проспект и позвонил у домика Норков.
Мне отперла Ида Ивановна. Держа
сделать это против твоей воли.
- Поди, поди лучше сюда и сядь!.. Сиди и слушай, - начинал голос, - я
не пойду за тебя замуж ни за что; понимаешь: ни за что на свете! Пусть мать,
пусть сестры, пусть бабушка, пусть все просят, пусть они стоят передо мною
на коленях, пускай умрут от горя - я не буду твоей женой... Я сделаю все,
все, но твоего несчастья... нет... ни за что! нет, ни за что на свете!
- О чем ты плачешь?
- О том, что ты меня не понимаешь. Ты говоришь, что я ребенок... Да
разве б я не хотела быть твоею Анной Денман... Но, боже мой! когда я знаю,
что я когда-нибудь переживу твою любовь, и чтоб тогда, когда ты перестанешь
любить меня, чтоб я связала тебя долгом? чтоб ты против желания всякого
обязан был работать мне на хлеб, на башмаки, детям на одеяла? Чтоб ты меня
возненавидел после? Нет, Роман! Нет! я не так тебя люблю: я за тебя хочу
страдать, но не хочу твоих страданий.
- О боже мой, о боже мой! как хороша, как дивно хороша ты, Маня! -
прошептал Истомин.
- Опять все красота!
- Всегда о красоте. Она моя! моя! Скажи скорей: моя она?
- Твоя.
- Уйди ж теперь.
- Зачем?.. Куда идти?
- Беги, спасайся... Ты думаешь, я человек? Нет; я не человек: в меня с
твоим вчерашним поцелуем вошел нечистый дух, глухой ко всем страданиям и
слезам... беги... Он жертвы, жертвы просит!
- Жертвы!
- Да! тебя, тебя он требует на жертву.
- На жертву?.. Я готова.
- Ребенок! понимаешь ли, что ты сказала? Понятно ли тебе, какой я
жертвы требую?
- Нет, - решительно ответила Маня.
- О дьявол! тебе такого чистого ягненка еще никто не приносил на
жертву!
- Я ничего не понимаю. Мне жаль тебя, мой Ромцю; жаль, тебя мне жаль!
- Так поцелуй меня скорее.
- Целую; на, целую!
- Целуй... так, как ты меня целуешь... да, как ты сестер целуешь...
иначе ждет беда!.. Нет; я не поцелую тебя!
И долго, долго было и тихо и жутко; и вдруг среди этой мертвой тишины
сильный голос нервно вскрикнул:
- Я погублю тебя!
И в то же мгновение прозвучало тихое, но смелое:
- Губи!
"Маня! Маня!" - усиливался я закричать сколько было мочи, но чувствовал
сквозь сон, что из уст моих выходили какие-то немые, неслышные звуки.
"Маня!" - попробовал я вскрикнуть в совершенном отчаянии и, сделав над собой
последнее усилие, спрыгнул в полусне с дивана так, что старые пружины
брязгнули и загудели.
На этот шум из-за истоминских дверей ответил слабый, перекушенный стон.
Как ошеломленный ударом в голову, выскочил я в другую комнату и
прислонился лбом к темному запотевшему стеклу. В глазах у меня вертелись
тонкие огненные кольца, мелькал белый лобик Мани и ее маленькая закушенная
губка.
Я перебежал впопыхах свою залу, схватил в передней с вешалки пальто,
взял шляпу и выскочил за двери. Спускаясь с лестницы, слабо освещенной
крошечною каминною лампою, я на одном повороте, нос к носу, столкнулся с
какой-то маленькой фигурой, которая быстро посторонилась и, как летучая
мышь, без всякого шума шмыгнула по ступеням выше. Когда эта фигурка
пробегала под лампою, я узнал ее по темному шерстяному платью, клетчатому
фланелевому салопу и красному капору. Спешивши и неровными шагами обогнул я
торопливо линию, перебежал проспект и позвонил у домика Норков.
Мне отперла Ида Ивановна. Держа