есколько раз просил Маню выпить. Она отняла от
сухих глаз платок и, не трогая стакана, быстро спросила меня:
- Кто это, который убил его?
- Вовсе он не убит, - отвечал я тихо и подвинул ей стакан с водою.
Маня нетерпеливо толкнула от себя стакан, так что вода далеко
плеснулась через края по столу, и сама встала с кресла.
- Марья Ивановна! - сказал я, как умел мягче.
- Что?
- Послушайтесь меня, Марья Ивановна. Не идите сейчас домой: успокойтесь
прежде хоть немножко. Маня постояла еще с минуту и опять спросила:
- Что такое? я не поняла.
- Хоть воды глоток выпейте.
- Оставьте, - отвечала она шепотом и нагнулась в одну сторону, взявшись
рукою за кресло.
Через минуту она распрямилась, сама выпила весь стакан воды, простилась
со мной и сказала, что идет домой.
Со страхом и трепетом ждал я большой истории у Норков, но во всяком
случае не такой, какая совершилась.
Часу в третьем ночи, только что я успел заснуть самым крепким сном,
вдруг слышу, кто-то сильно толкает меня и зовет по имени: открываю глаза и
вижу, что передо мною стоит, со свечою в руках, моя старуха.
- Сейчас надо, - проговорила она, суя мне под нос маленькую записочку:
"Придите к нам сию минуту.
Ида."
Это все, что было написано на поданном мне крошечном клочке бумажки.
Спрашиваю старуху:
- Кто принес эту записку?
Говорит, что принесла девочка, сунула в дверь и ушла, сказав, что ей
некогда ждать ответа.
Я оделся в одну минуту и побежал к Норкам. Ночь стояла темная и бурная;
хлестал мелкий дождь, перемешанный с снегом, и со стороны гавани, через
Смоленское поле, доносились частые выстрелы сигнальной пушки. Несмотря на
то, что расстояние, которое я должен был перебежать, было очень невелико, я
начал сильно дрожать от нестерпимой сиверки и чичера. Подъезд Норков, против
обыкновения, был отперт, и в магазине на прилавке горела свеча в большом
медном подсвечнике. С первого шага за порог чувствовалось, что сюда пришло в
гости ужасное несчастье. Что-то феральное и неотразимое чудилось во всем: в
зажженных и без всякого смысла расставленных свечах, в сбитых мебельных
чехлах, в сухом и бестолковом хлопанье дверей. Тревога такой обстановки
сообщается ужасно быстро, и я почувствовал ее, как только вошел в залу.
Здесь на фортепиано горела без всякой нужды другая свеча и рядом с нею
ночная лампочка, а на диване лежало что-то большое, престранное-странное,
как будто мертвец, закрытый белой простынею. Я подумал, что это оставлены на
ночь шубы; но из-под одного края простыни выставлялись наружу две ноги,
обутые в белые чулки и голубые суконные туфли. Простыня не шевелилась и не
двигалась. Господи, что бы это такое значило? Дверь из залы в комнату Софьи
Карловны была открыта, и она сидела прямо против двери на большом голубом
кресле, а сзади ее стоял Герман Верман и держал хозяйку за голову, как будто
ей приготовлялись дергать зубы. В ногах Софьи Карловны стояла на коленях
кухарка и выжимала в руках мокрое полотенце. Увидев меня, madame Норк
горько-прегорько заплакала и задергала головою в крепких ладонях Германа.
- Что это у вас такое? - спросил я чуть слышно, нагинаясь к уху
кухарки.
Софья Карловна еще отчаяннее воззрилась в меня необыкновенно жалобным
взором и часто залепетала:
- Циги-циги-циги.
Я взял ее за руку и пригнулся ух
сухих глаз платок и, не трогая стакана, быстро спросила меня:
- Кто это, который убил его?
- Вовсе он не убит, - отвечал я тихо и подвинул ей стакан с водою.
Маня нетерпеливо толкнула от себя стакан, так что вода далеко
плеснулась через края по столу, и сама встала с кресла.
- Марья Ивановна! - сказал я, как умел мягче.
- Что?
- Послушайтесь меня, Марья Ивановна. Не идите сейчас домой: успокойтесь
прежде хоть немножко. Маня постояла еще с минуту и опять спросила:
- Что такое? я не поняла.
- Хоть воды глоток выпейте.
- Оставьте, - отвечала она шепотом и нагнулась в одну сторону, взявшись
рукою за кресло.
Через минуту она распрямилась, сама выпила весь стакан воды, простилась
со мной и сказала, что идет домой.
Со страхом и трепетом ждал я большой истории у Норков, но во всяком
случае не такой, какая совершилась.
Часу в третьем ночи, только что я успел заснуть самым крепким сном,
вдруг слышу, кто-то сильно толкает меня и зовет по имени: открываю глаза и
вижу, что передо мною стоит, со свечою в руках, моя старуха.
- Сейчас надо, - проговорила она, суя мне под нос маленькую записочку:
"Придите к нам сию минуту.
Ида."
Это все, что было написано на поданном мне крошечном клочке бумажки.
Спрашиваю старуху:
- Кто принес эту записку?
Говорит, что принесла девочка, сунула в дверь и ушла, сказав, что ей
некогда ждать ответа.
Я оделся в одну минуту и побежал к Норкам. Ночь стояла темная и бурная;
хлестал мелкий дождь, перемешанный с снегом, и со стороны гавани, через
Смоленское поле, доносились частые выстрелы сигнальной пушки. Несмотря на
то, что расстояние, которое я должен был перебежать, было очень невелико, я
начал сильно дрожать от нестерпимой сиверки и чичера. Подъезд Норков, против
обыкновения, был отперт, и в магазине на прилавке горела свеча в большом
медном подсвечнике. С первого шага за порог чувствовалось, что сюда пришло в
гости ужасное несчастье. Что-то феральное и неотразимое чудилось во всем: в
зажженных и без всякого смысла расставленных свечах, в сбитых мебельных
чехлах, в сухом и бестолковом хлопанье дверей. Тревога такой обстановки
сообщается ужасно быстро, и я почувствовал ее, как только вошел в залу.
Здесь на фортепиано горела без всякой нужды другая свеча и рядом с нею
ночная лампочка, а на диване лежало что-то большое, престранное-странное,
как будто мертвец, закрытый белой простынею. Я подумал, что это оставлены на
ночь шубы; но из-под одного края простыни выставлялись наружу две ноги,
обутые в белые чулки и голубые суконные туфли. Простыня не шевелилась и не
двигалась. Господи, что бы это такое значило? Дверь из залы в комнату Софьи
Карловны была открыта, и она сидела прямо против двери на большом голубом
кресле, а сзади ее стоял Герман Верман и держал хозяйку за голову, как будто
ей приготовлялись дергать зубы. В ногах Софьи Карловны стояла на коленях
кухарка и выжимала в руках мокрое полотенце. Увидев меня, madame Норк
горько-прегорько заплакала и задергала головою в крепких ладонях Германа.
- Что это у вас такое? - спросил я чуть слышно, нагинаясь к уху
кухарки.
Софья Карловна еще отчаяннее воззрилась в меня необыкновенно жалобным
взором и часто залепетала:
- Циги-циги-циги.
Я взял ее за руку и пригнулся ух