; ветер гнал в нее тучи
песчаной пыли, свивал их столбом облачным и шибко поднимал вихрем к небу. В
самой середине этого крутящегося серого столба мелькала тоже совершенно
серая, из пыли скатанная человеческая фигура; она долго вертелась валуном и,
наконец, рассыпалась, и когда она рассыпалась, я увидал, что это была
бабушка Норк.
Я проснулся совсем; за стеной у меня было все тихо; на улице мерцали
фонари; где-то ныла разбитая шарманка, и под ее унылые звуки разбитый голос
пел:
Танцен дами, стид откинов,
Кавалерен без затей,
Схватит девишка, обнимет
И давай вертеться с ней.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Был вскоре за этим новый человеконенавистный петербургский день с семью
различными погодами, из которых самая лучшая в одно и то же время мочила и
промораживала. Пробитый насквозь чичером, чередовавшимся с гнилою мокрядью и
морозом, я возвратился домой с насморком и лихорадочным ознобом и, совсем
больной, укутавшись потеплее, повалился на свой уютный диван. Дышалось мне
тяжело, и во всем теле беспрестанно ощущалась неприятная наклонность
вздрагивать; но тем не менее я, должно быть, заснул очень скоро, потому что
скоро же очень из моей пустой и темной залы стали доноситься до меня мягкие,
но тяжелые медвежьи шаги, сап, глубокие вздохи и какое-то мягкое кувырканье.
Прошла еще пара минут, и в дверях, прямо против моего лица, показался на
задних лапах огромный, бурый с проседью медведь. Он держался одною переднею
лапою за притолку, медленно покачивался и, далеко высунув свой
пурпурно-красный язык, тяжело дышал и щурился. От него, как от раскаленной
чугунной печки, било в меня несносным, сухим жаром; лишенный всякого
эпителия, тифозный язык моего гостя мотался и вздрагивал; его липнущие
маленькие глаза наводили дрему непробудную. Медведь подошел к моему дивану,
закрыл мое лицо своей пушистой грудью и начал лизать мою голову своим острым
языком. Не мог я определить - хорошо мне от этого или худо; не мог я
крикнуть, не в силах был повернуться. Сгорая сухим жаром горячки, я
беспрестанно путался в каких-то нелепых представлениях, слышал то детский
шепот, то медвежьи вздохи, то звон и заунывную песню "про солому". Это
становилось несносно; хотелось во что-нибудь вслушиваться, что-нибудь понять
и проснуться, но развинченное тело лежало пластом, и всякие трезвые,
впечатления были чужды больной моей голове. В таком состоянии прошло, должно
быть, очень много времени, прежде чем окружающий меня горячий воздух стал
как будто немного тонеть, разрежаться, и с тем вместе заворочался и начал
спускаться к ногам давивший меня медведь.
Едва он чуть поосвободил мою голову, до моего слуха сейчас же, с первою
же струйкою свежего воздуха, донеслось какое-то знакомое, необыкновенно
ласковое слово.
Я ту же секунду по этому голосу узнал знакомый маленький голос, но мозг
мой все-таки беспрестанно сбивался с пути, усыпал и путался. Ласковые слова
долетали до меня с различными перерывами и по временам совсем как-то
доходили звуками без значения.
- Я не могу, - говорил мужской голос, - я люблю тебя, тебя одну, и тебя
первую люблю я. Я чувствую, что при тебе только я становлюсь хоть на минуту
человеком.
- Не говори этого, Ромцю; ты сам не знаешь, чего ты хочешь, - отвечал
маленький голос.
- Я решил это, - говорил Роман Прокофьич, - слышишь,
песчаной пыли, свивал их столбом облачным и шибко поднимал вихрем к небу. В
самой середине этого крутящегося серого столба мелькала тоже совершенно
серая, из пыли скатанная человеческая фигура; она долго вертелась валуном и,
наконец, рассыпалась, и когда она рассыпалась, я увидал, что это была
бабушка Норк.
Я проснулся совсем; за стеной у меня было все тихо; на улице мерцали
фонари; где-то ныла разбитая шарманка, и под ее унылые звуки разбитый голос
пел:
Танцен дами, стид откинов,
Кавалерен без затей,
Схватит девишка, обнимет
И давай вертеться с ней.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Был вскоре за этим новый человеконенавистный петербургский день с семью
различными погодами, из которых самая лучшая в одно и то же время мочила и
промораживала. Пробитый насквозь чичером, чередовавшимся с гнилою мокрядью и
морозом, я возвратился домой с насморком и лихорадочным ознобом и, совсем
больной, укутавшись потеплее, повалился на свой уютный диван. Дышалось мне
тяжело, и во всем теле беспрестанно ощущалась неприятная наклонность
вздрагивать; но тем не менее я, должно быть, заснул очень скоро, потому что
скоро же очень из моей пустой и темной залы стали доноситься до меня мягкие,
но тяжелые медвежьи шаги, сап, глубокие вздохи и какое-то мягкое кувырканье.
Прошла еще пара минут, и в дверях, прямо против моего лица, показался на
задних лапах огромный, бурый с проседью медведь. Он держался одною переднею
лапою за притолку, медленно покачивался и, далеко высунув свой
пурпурно-красный язык, тяжело дышал и щурился. От него, как от раскаленной
чугунной печки, било в меня несносным, сухим жаром; лишенный всякого
эпителия, тифозный язык моего гостя мотался и вздрагивал; его липнущие
маленькие глаза наводили дрему непробудную. Медведь подошел к моему дивану,
закрыл мое лицо своей пушистой грудью и начал лизать мою голову своим острым
языком. Не мог я определить - хорошо мне от этого или худо; не мог я
крикнуть, не в силах был повернуться. Сгорая сухим жаром горячки, я
беспрестанно путался в каких-то нелепых представлениях, слышал то детский
шепот, то медвежьи вздохи, то звон и заунывную песню "про солому". Это
становилось несносно; хотелось во что-нибудь вслушиваться, что-нибудь понять
и проснуться, но развинченное тело лежало пластом, и всякие трезвые,
впечатления были чужды больной моей голове. В таком состоянии прошло, должно
быть, очень много времени, прежде чем окружающий меня горячий воздух стал
как будто немного тонеть, разрежаться, и с тем вместе заворочался и начал
спускаться к ногам давивший меня медведь.
Едва он чуть поосвободил мою голову, до моего слуха сейчас же, с первою
же струйкою свежего воздуха, донеслось какое-то знакомое, необыкновенно
ласковое слово.
Я ту же секунду по этому голосу узнал знакомый маленький голос, но мозг
мой все-таки беспрестанно сбивался с пути, усыпал и путался. Ласковые слова
долетали до меня с различными перерывами и по временам совсем как-то
доходили звуками без значения.
- Я не могу, - говорил мужской голос, - я люблю тебя, тебя одну, и тебя
первую люблю я. Я чувствую, что при тебе только я становлюсь хоть на минуту
человеком.
- Не говори этого, Ромцю; ты сам не знаешь, чего ты хочешь, - отвечал
маленький голос.
- Я решил это, - говорил Роман Прокофьич, - слышишь,