юбите, поговорите-ка вы с ним хорошенько... ,
Удивительные глаза Иды Ивановны диктовали, о чем я должен поговорить.
- Хорошо, Ида Ивановна, я поговорю.
- Вы помните, как мы с вами ели недавно орехи?
- Помню-с.
- Я думаю, ни один человек в своей жизни не съел за один раз столько
этой гадости, сколько я их тогда перегрызла. Это, понимаете, отчего так
елось?.. Это я себя кусала, потому что во мне вот что происходило.
Ида, сердито наморщив лоб, повернула рукою возле своего сердца.
- У меня ужасный слух, особенно когда я слышу то, чего не хотела бы
слышать. Она вздохнула.
- Я обо всем поговорю, - сказал я.
Девушка пожала мне руку, сказала: "Пожалуйста, поговорите" и ушла.
На другой день я зашел утром к Истомину. Он был очень приветлив и
держал себя так, как будто между нами перед этим не было никакого дутья друг
на друга.
- Вы не знаете, - начал он весело, - какие на меня нынче посыпались
напасти? Я ведь вчера совсем чуть не рассорился с Шульцем.
- За что это?
- А вот подите! Берта Ивановна рассуждала обо мне, какой я негодный для
жизни человек, и сказала, что если бы она была моею женой, так она бы меня
кусала; а я отвечал, что я могу доставить ей это удовольствие и в качестве
чужой жены. Я, мол, очень люблю, когда хорошенькие женщины приходят в такое
состояние, что желают кусаться. А она, дура, сейчас расплакалась. Да,
впрочем, черт с ними! Я был и рад; очень уж надоело это столь постоянное
знакомство.
- А у Норков как?
- Там... мы занимаемся, - сказал, принимая серьезное выражение,
Истомин.
- И успеваете?
Художник взглянул на меня, улыбнулся и, расправляя ус, отвечал:
- И успеваем.
- А далее что будет, Роман Прокофьич?
- А-а! Вы, верно, ко мне и волей, и неволей, и своей охотой. Почтенное
семейство, верно, уж не радо и дешевизне? Успокойте их, пожалуйста: это ведь
полезно девочкам - это их развивает.
- А если этого развития, Роман Прокофьич, не желают совсем? Если его
боятся?
- Да вздор все это! совсем никто ничего и не боится; а это все Идища,
эта сочиняет. Этакой, черт возьми, крендель выборгский, - проговорил он с
раздражением, садясь к столу, и тут же написал madame Норк записку, что он
искренно сожалеет, что, по совершенному недосугу, должен отказаться от
уроков ее дочери. Написав это, он позвал своего человека и велел ему отнести
записку тотчас же к Норкам.
После этого мы опять встречались с Истоминым изредка и только на
минуты, а к тому же настала весна - оба мы спешили расстаться с пыльным
Петербургом и оба в половине апреля уехали: я на Днепр, а Истомин - в Ялту.
В последнее время моего пребывания в Петербурге мы с Идой Ивановной
ничего не говорили о Мане, и я, признаюсь, не замечал в Мане никакой
перемены; я и сам склонен был думать, что Ида Ивановна все преувеличивает и
что опасения ее совершенно напрасны, но когда я пришел к ним, чтобы
проститься перед отъездом, Ида Ивановна сама ввела меня во все свои
опасения.
Это было вечером, в довольно поздние весенние сумерки. Мани и madame
Норк не было дома. Я только простился с старушкой-бабушкой и вышел снова в
магазин к Иде Ивановне. Девушка сидела и вязала какую-то косынку.
- Присядьте, - сказала она. - Посидимте вдвоем напоследях. Я сел.
- Истомин тоже едет? - спросила Ида.
- Да
Удивительные глаза Иды Ивановны диктовали, о чем я должен поговорить.
- Хорошо, Ида Ивановна, я поговорю.
- Вы помните, как мы с вами ели недавно орехи?
- Помню-с.
- Я думаю, ни один человек в своей жизни не съел за один раз столько
этой гадости, сколько я их тогда перегрызла. Это, понимаете, отчего так
елось?.. Это я себя кусала, потому что во мне вот что происходило.
Ида, сердито наморщив лоб, повернула рукою возле своего сердца.
- У меня ужасный слух, особенно когда я слышу то, чего не хотела бы
слышать. Она вздохнула.
- Я обо всем поговорю, - сказал я.
Девушка пожала мне руку, сказала: "Пожалуйста, поговорите" и ушла.
На другой день я зашел утром к Истомину. Он был очень приветлив и
держал себя так, как будто между нами перед этим не было никакого дутья друг
на друга.
- Вы не знаете, - начал он весело, - какие на меня нынче посыпались
напасти? Я ведь вчера совсем чуть не рассорился с Шульцем.
- За что это?
- А вот подите! Берта Ивановна рассуждала обо мне, какой я негодный для
жизни человек, и сказала, что если бы она была моею женой, так она бы меня
кусала; а я отвечал, что я могу доставить ей это удовольствие и в качестве
чужой жены. Я, мол, очень люблю, когда хорошенькие женщины приходят в такое
состояние, что желают кусаться. А она, дура, сейчас расплакалась. Да,
впрочем, черт с ними! Я был и рад; очень уж надоело это столь постоянное
знакомство.
- А у Норков как?
- Там... мы занимаемся, - сказал, принимая серьезное выражение,
Истомин.
- И успеваете?
Художник взглянул на меня, улыбнулся и, расправляя ус, отвечал:
- И успеваем.
- А далее что будет, Роман Прокофьич?
- А-а! Вы, верно, ко мне и волей, и неволей, и своей охотой. Почтенное
семейство, верно, уж не радо и дешевизне? Успокойте их, пожалуйста: это ведь
полезно девочкам - это их развивает.
- А если этого развития, Роман Прокофьич, не желают совсем? Если его
боятся?
- Да вздор все это! совсем никто ничего и не боится; а это все Идища,
эта сочиняет. Этакой, черт возьми, крендель выборгский, - проговорил он с
раздражением, садясь к столу, и тут же написал madame Норк записку, что он
искренно сожалеет, что, по совершенному недосугу, должен отказаться от
уроков ее дочери. Написав это, он позвал своего человека и велел ему отнести
записку тотчас же к Норкам.
После этого мы опять встречались с Истоминым изредка и только на
минуты, а к тому же настала весна - оба мы спешили расстаться с пыльным
Петербургом и оба в половине апреля уехали: я на Днепр, а Истомин - в Ялту.
В последнее время моего пребывания в Петербурге мы с Идой Ивановной
ничего не говорили о Мане, и я, признаюсь, не замечал в Мане никакой
перемены; я и сам склонен был думать, что Ида Ивановна все преувеличивает и
что опасения ее совершенно напрасны, но когда я пришел к ним, чтобы
проститься перед отъездом, Ида Ивановна сама ввела меня во все свои
опасения.
Это было вечером, в довольно поздние весенние сумерки. Мани и madame
Норк не было дома. Я только простился с старушкой-бабушкой и вышел снова в
магазин к Иде Ивановне. Девушка сидела и вязала какую-то косынку.
- Присядьте, - сказала она. - Посидимте вдвоем напоследях. Я сел.
- Истомин тоже едет? - спросила Ида.
- Да