- Хочу пройтись немножко; у меня страшно голова болит.
- Это вам честь делает, - вмешался Истомин.
- Да, значит голова есть; я это знаю, - отвечала Ида и стала завязывать
перед зеркалом ленты своей шляпы. Ей, кажется, хотелось, чтобы и Маня пошла
с нею, но Маня не трогалась. Истомин вертелся: ему не хотелось уходить и
неловко было оставаться.
- Ида Ивановна, - спросил он, переворачивая свои гравюры, - да покажите
же, пожалуйста, какая из этих женщин вам больше всех нравится! Которая ближе
к вашему идеалу?
- Ни одна, - довольно сухо на этот раз ответила Ида.
- Без шуток? У вас нет и идеала?
- Я вам этого не сказала, а я сказала только, что здесь нет ее, -
произнесла девушка, спокойно вздергивая на пажи свою верхнюю юбку.
- А кто же, однако, ваш идеал?
- Мать Самуила.
- Вон кто!.. Родители мои, что за елейность! за что бы это она в такой
фавор попала?
- За то, что она воспитала такого сына, который был и людям мил и богу
любезен. Истомин промолчал.
- А ваш идеал, сколько я помню, Анна Денман?
- Анна Денман, - отвечал с поклоном художник.
- То-то, я это помню.
- И должен сознаться, что мой идеал гораздо лучше вашего.
- Всякому свое хорошо.
- Нет-с, не все хорошо! Если бы вы, положим, встретили свой идеал, что
ж бы, какие бы он вам принес радости? Вы могли бы ему поклониться до земли?
- Да.
- А я свой мог бы целовать.
- Вот это в самом деле не входило в мои соображения, - отшутилась Ида.
- Да как же! Это ведь тоже - "всякому свое". В песне поется:
Сей, мати, мучицу,
Пеки пироги;
К тебе будут гости,
Ко мне женихи;
Тебе будут кланяться,
Меня целовать.
Роман Прокофьич, видно, вдруг позабыл даже, где он и с кем он. Цели,
ближайшие цели его занимали так, что он даже склонен был не скрывать их и
поднести почтенному семейству дар свой, не завертывая его ни в какие
бумажки.
Ида не ответила ему ни слова.
- Мама! - крикнула она, идучи к двери. - Посидите, дружок мой, в
магазине. Запирать еще рано, - я сейчас вернусь.
Мы обошли три линии, не сказав друг другу ни слова; дорогой я два или
три раза начинал пристально смотреть на Иду, но она не замечала этого и
твердой походкой шла, устремив неподвижно свои глаза вперед. При бледном
лунном свете она была обворожительно хороша и характерна.
Когда мы повернули к их дому, я решился сказать ей, что она, кажется,
чем-то очень расстроена.
- Нет, чем же расстроена? У меня просто голова болит невыносимо, -
ответила она, и с тем мы с нею и простились у их подъезда.
"А что это Софья Карловна все так совещательно обращается к почтенному
Роману Прокофьичу? - раздумывал я, оставшись сам с собою. - Пленил он ее
просто своей милой короткостью, или она задумала женихом его считать для
Мани?"
"Не быть этому и не бывать, моя божья старушка. Не нужна ему Анна
Денман, с руки ему больше Фрина Мегарянка", - решил я себе, и не один я так
решил себе это.
Вскоре после того, так во второй половине марта, Ида Ивановна зашла ко
мне, посидела, повертелась на каком-то общем разговоре и вдруг спросила:
- Вы, кажется, немножко разладили с Истоминым?
- Не разладил, - отвечал я, - а так, что-то вроде черной кошки между
нами пробежало.
- Я это заметила, - отвечала Ида и через минуту добавила: - Если вы нас
л