е.
- Роман Прокофьич! - тихо позвала Софья Карловна художника. Истомин
нагнулся.
- Какая, я говорю, у меня дочь-то!
- Это вы об Иде Ивановне?
- Да, Идочка-то; я о ней вам говорю. Ведь это, истинно надо сказать
правду, счастливая и пресчастливая я мать. Вы знаете, как это странно, вот я
нынче часто слышу, многие говорят, - и Фриц тоже любит спорить, что снам не
должно верить, что будто сны ничего не значат; а я, как хотите, ни за что с
этим не могу согласиться. Мы все с Авдотьюшкой друг другу сны рассказываем.
- Старуха подвинулась к Истомину и заговорила: - Представьте вы себе, Роман
Прокофьич, что когда я была Иденькой беременна... Маничка, выйди, моя
крошечка; поди там себе пелериночку поправь.
Маня, слегка покраснев, встала и вышла за сестрою.
- Да; так вы представьте себе, Роман Прокофьич, девять месяцев кряду,
каждую ночь, каждую ночь мне все снилось, что меня какой-то маленький
ребенок грудью кормит. И что же бы вы думали? родила я Идочку, как раз вот,
решительно как две капли воды то самое дитя, что меня кормило... Боже мой!
Боже мой! вы не знаете, как я сокрушаюсь о моем счастье! Я такая счастливая,
такая счастливая мать, такие у меня добрые дети, что я боюсь, боюсь... не
могу я быть спокойна. Ах, не могу быть спокойна!
Истомин, мне показалось, смутился при выражении этой внезапной и
неудержимой грусти Софьи Карловны. Он хотел ее уговаривать, но это ему не
удавалось.
- Представьте себе, если посудить здраво, - продолжала старуха, - ведь
сколько есть на свете несчастных родителей - ведь это ужас! Ведь это, Роман
Прокофьич, самое большое несчастие. У кого нет детей, говорят, горе, а у
кого дурные дети - вдвое. Ну, а я - чем я этого достойна... - старуха
пригнулась к полу и, как будто поднимая что-то, с страхом и благоговением
шептала: - Чем я достойна, что у меня дети... ангелы?.. Мои ангелы! мои
ангелы! - заговорила она громко при появлении в эту минуту в дверях обеих
дочерей своих.
- Иденька! Иденька! дитя мое! друг мой! - звала она и, раскрыв дрожащие
руки, без всякой причины истерически заплакала. - Идочка! ангел, министр
мой, что мне все что-то кажется страшное; что мне все кажется, что у меня
берут вас, что мы расстаемся!
Она обхватила руками шею дочери и, не переставая дрожать и плакать,
жарко целовала ее в глаза, в лоб и в голову.
- Успокойтесь, мама, я всегда буду с вами.
- Со мною, да, со мною! - лепетала Софья Карловна. - Да, да, ты со
мною. А где же это моя немушка, - искала она глазами по комнате и, отпустив
Иду, взяла младшую дочь к себе на колени. - Немуша моя! рыбка немая! что ты
все молчишь, а? Когда ж ты у нас заговоришь-то? Роман Прокофьич! Когда она у
нас заговорит? - обратилась опять старуха к Истомину, заправляя за уши
выбежавшую косичку волос Мани. - Иденька, вели, мой друг, убирать чай!
Ида кликнула кухарку и стала сама помогать ей, а Софья Карловна еще раз
поцеловала Маню и, сказав ей: "Поди гуляй, моя крошка", сама поплелась за
свои ширмы.
- Идочка! бабушка давно легла? - спрашивала она оттуда.
- Давно, мамаша, - ответила Ида, уставляя в шкафы перемытую посуду, и,
положив на карниз шкафа ключ, сказала мне: - Пойдемте, пожалуйста, немножко
пройдемтесь, голова страшно болит.
Когда мы проходили залу, Истомин стоял по-прежнему с Маней у гравюр.
- Куда ты? - спросила Маня сестру.
- Роман Прокофьич! - тихо позвала Софья Карловна художника. Истомин
нагнулся.
- Какая, я говорю, у меня дочь-то!
- Это вы об Иде Ивановне?
- Да, Идочка-то; я о ней вам говорю. Ведь это, истинно надо сказать
правду, счастливая и пресчастливая я мать. Вы знаете, как это странно, вот я
нынче часто слышу, многие говорят, - и Фриц тоже любит спорить, что снам не
должно верить, что будто сны ничего не значат; а я, как хотите, ни за что с
этим не могу согласиться. Мы все с Авдотьюшкой друг другу сны рассказываем.
- Старуха подвинулась к Истомину и заговорила: - Представьте вы себе, Роман
Прокофьич, что когда я была Иденькой беременна... Маничка, выйди, моя
крошечка; поди там себе пелериночку поправь.
Маня, слегка покраснев, встала и вышла за сестрою.
- Да; так вы представьте себе, Роман Прокофьич, девять месяцев кряду,
каждую ночь, каждую ночь мне все снилось, что меня какой-то маленький
ребенок грудью кормит. И что же бы вы думали? родила я Идочку, как раз вот,
решительно как две капли воды то самое дитя, что меня кормило... Боже мой!
Боже мой! вы не знаете, как я сокрушаюсь о моем счастье! Я такая счастливая,
такая счастливая мать, такие у меня добрые дети, что я боюсь, боюсь... не
могу я быть спокойна. Ах, не могу быть спокойна!
Истомин, мне показалось, смутился при выражении этой внезапной и
неудержимой грусти Софьи Карловны. Он хотел ее уговаривать, но это ему не
удавалось.
- Представьте себе, если посудить здраво, - продолжала старуха, - ведь
сколько есть на свете несчастных родителей - ведь это ужас! Ведь это, Роман
Прокофьич, самое большое несчастие. У кого нет детей, говорят, горе, а у
кого дурные дети - вдвое. Ну, а я - чем я этого достойна... - старуха
пригнулась к полу и, как будто поднимая что-то, с страхом и благоговением
шептала: - Чем я достойна, что у меня дети... ангелы?.. Мои ангелы! мои
ангелы! - заговорила она громко при появлении в эту минуту в дверях обеих
дочерей своих.
- Иденька! Иденька! дитя мое! друг мой! - звала она и, раскрыв дрожащие
руки, без всякой причины истерически заплакала. - Идочка! ангел, министр
мой, что мне все что-то кажется страшное; что мне все кажется, что у меня
берут вас, что мы расстаемся!
Она обхватила руками шею дочери и, не переставая дрожать и плакать,
жарко целовала ее в глаза, в лоб и в голову.
- Успокойтесь, мама, я всегда буду с вами.
- Со мною, да, со мною! - лепетала Софья Карловна. - Да, да, ты со
мною. А где же это моя немушка, - искала она глазами по комнате и, отпустив
Иду, взяла младшую дочь к себе на колени. - Немуша моя! рыбка немая! что ты
все молчишь, а? Когда ж ты у нас заговоришь-то? Роман Прокофьич! Когда она у
нас заговорит? - обратилась опять старуха к Истомину, заправляя за уши
выбежавшую косичку волос Мани. - Иденька, вели, мой друг, убирать чай!
Ида кликнула кухарку и стала сама помогать ей, а Софья Карловна еще раз
поцеловала Маню и, сказав ей: "Поди гуляй, моя крошка", сама поплелась за
свои ширмы.
- Идочка! бабушка давно легла? - спрашивала она оттуда.
- Давно, мамаша, - ответила Ида, уставляя в шкафы перемытую посуду, и,
положив на карниз шкафа ключ, сказала мне: - Пойдемте, пожалуйста, немножко
пройдемтесь, голова страшно болит.
Когда мы проходили залу, Истомин стоял по-прежнему с Маней у гравюр.
- Куда ты? - спросила Маня сестру.