редная сырость; окна холодно плакали и мерзли: все было не на
своем месте, и ни к чему не хотелось притронуться. "Прислуга" моя,
соблюдавшая до сих пор непростительную экономию в топливе, теперь, в моих же
интересах, непременно хотела привести все в должный порядок двумя своими
старческими руками, и оттого все у нас с нею шло ужасно медленно. Прошла
неделя со дня моего возвращения в Петербург, а я все еще ютился в одной
комнате: ни к кому из знакомых не показывал глаз и только сумерками выходил
пройтись по набережной и тем же следом назад домой.
Два или три раза, когда я возвращался с этих прогулок, навстречу мне на
нашей лестнице попадалась какая-то востроглазая черненькая девочка лет
восемнадцати, одетая в темное шерстяное платье, фланелевый клетчатый салоп и
красный терновый капор. Так как по этой лестнице в целом этаже не жило
никого, кроме меня и Истомина, то мне несколько раз приходило в голову, что
это за девушка и куда она ходит? Я даже осведомился об этом у своей
Эрнестины Крестьяновны, но моя "прислуга" не могла дать мне на этот счет
никакого определенного ответа. Потом случилось мне как-то дня через два
выйти из дому часу в девятом вечера, и только что я переступил порог своей
двери, как у дверей Истомина предстал мне знакомый красный капор. При моем
появлении капор быстро повернулся ко мне спиною и сильно дернул два раза
медную шишку звонка.
Дверь Истомина отворилась, и голос Янка сказал гостье:
- Оборвешь так, востроглазая!
Что же еще было добиваться, что это за девица? Человек же был и Янко;
нужен же был, разумеется, и ему свой роман в жизни.
Позднейшие обстоятельства показали, что правильное появление вечерами
на нашей лестнице этой востроглазой девушки в самом деле было достойно
особенного внимания, но что хотя Янко, в качестве живого человека, имел
полнейшее право на собственный роман в Петербурге, однако же тем не менее
эта востроглазая особа совсем не была героинею его романа.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Есть на свете такие люди (и их очень немало), которые необыкновенно
легко привязываются ко всему: к местам, к людям, к собакам, к изношенным
туфлям, к дерзкой прислуге и к старому халату. Такие люди разлучаются с
предметами своей привязанности только в случае самой крайней необходимости
или по причинам, от них не зависящим; да и то для некоторых из таких людей
всякая подобная разлука необыкновенно тяжела и долгое время совершенно
невознаградима, а иногда и совсем непереносна. Я знал одного человека, очень
умного, образованного и в своем роде стоика, который с геройским мужеством
переносил от своей жены самые страшные семейные сцены за привязанность к
старому ватному халату; и у этого халата ниже поясницы давно была огромная
дыра, обшлага мотались бахромою, углы пол представляли ряд сметанных на
живую нитку лент, или покромок. Этот привязчивый человек, опасаясь за судьбу
своего износившегося друга, сам тщательно запирал его в гардеробный шкаф и
всячески охранял его от рук давно покушавшейся на него супруги. Но, несмотря
на все это, драгоценный халат все-таки в один прекрасный день исчез из
гардероба и на месте его висел новый. Таким это было горем для моего
знакомого, что у него чуть не развилась настоящая Nostalgia (Тоска (греч.).)
со всеми явлениями рекрутской тоски по родине. Прошли с тех пор целые
годы
своем месте, и ни к чему не хотелось притронуться. "Прислуга" моя,
соблюдавшая до сих пор непростительную экономию в топливе, теперь, в моих же
интересах, непременно хотела привести все в должный порядок двумя своими
старческими руками, и оттого все у нас с нею шло ужасно медленно. Прошла
неделя со дня моего возвращения в Петербург, а я все еще ютился в одной
комнате: ни к кому из знакомых не показывал глаз и только сумерками выходил
пройтись по набережной и тем же следом назад домой.
Два или три раза, когда я возвращался с этих прогулок, навстречу мне на
нашей лестнице попадалась какая-то востроглазая черненькая девочка лет
восемнадцати, одетая в темное шерстяное платье, фланелевый клетчатый салоп и
красный терновый капор. Так как по этой лестнице в целом этаже не жило
никого, кроме меня и Истомина, то мне несколько раз приходило в голову, что
это за девушка и куда она ходит? Я даже осведомился об этом у своей
Эрнестины Крестьяновны, но моя "прислуга" не могла дать мне на этот счет
никакого определенного ответа. Потом случилось мне как-то дня через два
выйти из дому часу в девятом вечера, и только что я переступил порог своей
двери, как у дверей Истомина предстал мне знакомый красный капор. При моем
появлении капор быстро повернулся ко мне спиною и сильно дернул два раза
медную шишку звонка.
Дверь Истомина отворилась, и голос Янка сказал гостье:
- Оборвешь так, востроглазая!
Что же еще было добиваться, что это за девица? Человек же был и Янко;
нужен же был, разумеется, и ему свой роман в жизни.
Позднейшие обстоятельства показали, что правильное появление вечерами
на нашей лестнице этой востроглазой девушки в самом деле было достойно
особенного внимания, но что хотя Янко, в качестве живого человека, имел
полнейшее право на собственный роман в Петербурге, однако же тем не менее
эта востроглазая особа совсем не была героинею его романа.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Есть на свете такие люди (и их очень немало), которые необыкновенно
легко привязываются ко всему: к местам, к людям, к собакам, к изношенным
туфлям, к дерзкой прислуге и к старому халату. Такие люди разлучаются с
предметами своей привязанности только в случае самой крайней необходимости
или по причинам, от них не зависящим; да и то для некоторых из таких людей
всякая подобная разлука необыкновенно тяжела и долгое время совершенно
невознаградима, а иногда и совсем непереносна. Я знал одного человека, очень
умного, образованного и в своем роде стоика, который с геройским мужеством
переносил от своей жены самые страшные семейные сцены за привязанность к
старому ватному халату; и у этого халата ниже поясницы давно была огромная
дыра, обшлага мотались бахромою, углы пол представляли ряд сметанных на
живую нитку лент, или покромок. Этот привязчивый человек, опасаясь за судьбу
своего износившегося друга, сам тщательно запирал его в гардеробный шкаф и
всячески охранял его от рук давно покушавшейся на него супруги. Но, несмотря
на все это, драгоценный халат все-таки в один прекрасный день исчез из
гардероба и на месте его висел новый. Таким это было горем для моего
знакомого, что у него чуть не развилась настоящая Nostalgia (Тоска (греч.).)
со всеми явлениями рекрутской тоски по родине. Прошли с тех пор целые
годы