, а он все, глядишь, при каком-нибудь разговоре о хороших вещах и
заговорит: "нет, вот, господа, был у меня один раз халат, так уж никогда у
меня такого халата не будет - мягонький, приятный!"
- Да помилуйте, - утешали его, - у вас и этот халат прекрасный.
- Ну, уж какой же это прекрасный халат! Как его можно назвать
прекрасным! - возражал мой знакомый. - Тот халат, я вам говорю, был такой,
что сидишь в нем, бывало, точно в литерной ложе в Большом театре.
Я тоже имею несчастие принадлежать к несчастному разряду людей,
одаренных непрактичною способностью привыкать и привязываться к вещам, к
местам и - что всего опаснее - к людям.
Пока моя запущенная квартира устроивалась и приводилась в порядок, я по
необходимости держался одного моего кабинетца или даже, лучше сказать,
одного дивана, который стоял у завешенной сукном двери на половину Истомина;
и так я за это время приучился к этому уголку, что когда в жилище моем все
пришло в надлежащий порядок, я и тогда все-таки держался одного этого угла.
Один раз, в самые сумерки, усталый более чем когда-либо, я почувствовал
легкую нервную дрожь, завернулся в теплый мерлушечий тулупчик, прилег в
уголок дивана и забылся очень крепким и сладким сном. Снилась мне золотая
Украина, ее реки, глубокие и чистые; седые глинистые берега, покрытые
бледно-голубою каймою цветущего льна; лица, лица, ненавистно-милые лица,
стоившее стольких слез, стольких терзающих скорбей и гнетущего горя, и вдруг
все это тряслось, редело, заменялось темным бором, в котором лохматою
ведьмою носилась метель и с диким визгом обсыпала тонкими, иглистыми
снежинками лукавую фигуру лешего, а сам леший сидел где-то под сосною и, не
обращая ни на что внимания, подковыривал пенькою старый лыковый лапоть.
Сменялась и эта картина, и шевелилось передо мною какое-то огромное,
ослизшее, холодное чудовище, с мириадами газовых глаз на черном шевелящемся
теле, по которому ползли, скакали, прыгали и спотыкались куда-то вечно
спешащие люди; слышались сиплые речи, детские голоса, распевающие под звуки
разбитых шарманок, и темный угол моей комнаты, в окне которой слабо мерцал
едва достигавший до нее свет уличного фонаря. Мне все спалось; спалось
несколько слабее, но еще слаще, и, ютясь все крепче в уголок моего дивана, я
вдруг услыхал, как чей-то маленький голос откуда-то из-под шерстяной обивки
говорил кому-то такие ласковые речи, что именно, кажется, такие речи только
и могут прислышаться во сне. Никак я не мог запомнить этих хороших слов и
стал просыпаться.
- Мой идол... идол... и-д-о-л! - с страстным увлечением говорил
маленький голос в минуту моего пробуждения. - Какой ты приятный, когда ты
стоишь на коленях!.. Как я люблю тебя, как много я тебе желаю счастья! Я
верю, я просто чувствую, я знаю, что тебя ждет слава; я знаю, что вся эта
мелкая зависть перед тобою преклонится, и женщины толпами целыми будут
любить тебя, боготворить, с ума сходить. Моя любовь читает все вперед, что
будет; она чутка, мой друг! мой превосходный, мой божественный художник!
Роман Прокофьич сделал слабое, чуть слышное движение.
- Постой, постой! - остановил его маленький голос. - Останься так;
постой передо мною на коленях. Я так люблю ласкать тебя, мой славный. Ты так
высок, что я не достаю твоих кудрей, когда ты встанешь. А я люблю! как я
л
заговорит: "нет, вот, господа, был у меня один раз халат, так уж никогда у
меня такого халата не будет - мягонький, приятный!"
- Да помилуйте, - утешали его, - у вас и этот халат прекрасный.
- Ну, уж какой же это прекрасный халат! Как его можно назвать
прекрасным! - возражал мой знакомый. - Тот халат, я вам говорю, был такой,
что сидишь в нем, бывало, точно в литерной ложе в Большом театре.
Я тоже имею несчастие принадлежать к несчастному разряду людей,
одаренных непрактичною способностью привыкать и привязываться к вещам, к
местам и - что всего опаснее - к людям.
Пока моя запущенная квартира устроивалась и приводилась в порядок, я по
необходимости держался одного моего кабинетца или даже, лучше сказать,
одного дивана, который стоял у завешенной сукном двери на половину Истомина;
и так я за это время приучился к этому уголку, что когда в жилище моем все
пришло в надлежащий порядок, я и тогда все-таки держался одного этого угла.
Один раз, в самые сумерки, усталый более чем когда-либо, я почувствовал
легкую нервную дрожь, завернулся в теплый мерлушечий тулупчик, прилег в
уголок дивана и забылся очень крепким и сладким сном. Снилась мне золотая
Украина, ее реки, глубокие и чистые; седые глинистые берега, покрытые
бледно-голубою каймою цветущего льна; лица, лица, ненавистно-милые лица,
стоившее стольких слез, стольких терзающих скорбей и гнетущего горя, и вдруг
все это тряслось, редело, заменялось темным бором, в котором лохматою
ведьмою носилась метель и с диким визгом обсыпала тонкими, иглистыми
снежинками лукавую фигуру лешего, а сам леший сидел где-то под сосною и, не
обращая ни на что внимания, подковыривал пенькою старый лыковый лапоть.
Сменялась и эта картина, и шевелилось передо мною какое-то огромное,
ослизшее, холодное чудовище, с мириадами газовых глаз на черном шевелящемся
теле, по которому ползли, скакали, прыгали и спотыкались куда-то вечно
спешащие люди; слышались сиплые речи, детские голоса, распевающие под звуки
разбитых шарманок, и темный угол моей комнаты, в окне которой слабо мерцал
едва достигавший до нее свет уличного фонаря. Мне все спалось; спалось
несколько слабее, но еще слаще, и, ютясь все крепче в уголок моего дивана, я
вдруг услыхал, как чей-то маленький голос откуда-то из-под шерстяной обивки
говорил кому-то такие ласковые речи, что именно, кажется, такие речи только
и могут прислышаться во сне. Никак я не мог запомнить этих хороших слов и
стал просыпаться.
- Мой идол... идол... и-д-о-л! - с страстным увлечением говорил
маленький голос в минуту моего пробуждения. - Какой ты приятный, когда ты
стоишь на коленях!.. Как я люблю тебя, как много я тебе желаю счастья! Я
верю, я просто чувствую, я знаю, что тебя ждет слава; я знаю, что вся эта
мелкая зависть перед тобою преклонится, и женщины толпами целыми будут
любить тебя, боготворить, с ума сходить. Моя любовь читает все вперед, что
будет; она чутка, мой друг! мой превосходный, мой божественный художник!
Роман Прокофьич сделал слабое, чуть слышное движение.
- Постой, постой! - остановил его маленький голос. - Останься так;
постой передо мною на коленях. Я так люблю ласкать тебя, мой славный. Ты так
высок, что я не достаю твоих кудрей, когда ты встанешь. А я люблю! как я
л