, он едет.
- Зачем он перестал совсем бывать у нас? Как это нехорошо с его
стороны.
- Ведь вы же сами, Ида Ивановна, - говорю, - этого желали.
- Нет, я этого никогда не желала, - отвечала она тихо, покачав головою.
- Я желала, чтобы не было более уроков - это правда, я этого желала; но
чтобы он совсем перестал к нам ходить, чтобы показал этим пренебрежение к
нашему семейству... я этого даже не могла пожелать.
- Да что ж вам до этого пренебрежения?
- Да я совсем не о пренебрежении говорю.
- А для всего другого это еще лучше. - Ннннет! Из-звините! не лучше, а
это очень нехорошо; "для всего остального" это ужасно нехорошо! Я понимаю
эту скверную, злую тактику, и вы ее тоже сейчас поймете, - сказала она
вставая и через минуту возвратилась с знакомым мне томом Пушкина.
- Это что такое? - спросила она, поднося к моим глазам развернутую
книгу и указывая пальцем на клан-цифру.
- "Моцарт и Сальери", - прочитал я.
- А это? - спросила Ида тем же тоном и водя пальцем по чуть заметным
желтоватым пятнам на бумаге.
- Слезы, что ль? - отвечал я, недоумевая.
- А это слезы! - произнесла, возвысив голос, Ида и с холодным
презрением далеко отшвырнула от себя книгу. Так я оставил семейство Норков
на целое лето.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Украинская осень удержала меня до тех пор, пока белые днепровские
туманы совсем перестали о полуночи спускаться облачною завесою и зарею
взмывать волнами к голубому небу. Я переехал днепровский мост в последних
числах ноября месяца; прострадал дней десять в дороге и, наконец, измученный
явился в Петербург. Здесь уже было очень холодно и по обыкновению сыро, что,
впрочем, все-таки идет Петербургу гораздо более, нежели его демисезонное
лето, которое ему совсем не к лицу, не к чину и не к характеру, которое ему
никогда не удается, да и вовсе ему не нужно: зима с окаменевшею Невою, с
катками, оперой и с газом в фонарях ему гораздо больше кстати.
А летом скучен этот город
С его туманом и водой!
Не дай вам бог, свежий человек, приехать сюда впервые летом: здесь нет
ничего, чем тепло и мило лето в наших пыльных Кронах и в Пирятине:
Нет милых сплетен - все сурово;
Закон сидит на лбу людей,
Все удивительно и ново,
А нету теплых новостей.
Своею волею я никогда не поеду в Петербург летом и никому этого не
посоветую. В тот год, к которому относится мой рассказ, я приехал сюда
осенью, запасшись той благодатной силой, которую льет в изнемогший состав
человека украинское светлое небо - это чудное, всеобновляющее небо, под
которое знакомая с ним душа так назойливо просится, под которое вечно что-то
манит неизбалованного природой русского художника и откуда - увы! - также
вечно гонят его на север ханжи, мораль и добродетель. Истомина я уже застал
в Петербурге; он вернулся сюда назад тому месяца два, успел осмотреться и
работал; даже, по собственным его словам, очень усердно и очень успешно
работал. Встретились мы с ним приятелями; рассказали друг другу, как кто
провел лето; а о Норках ни я его ничего не спросил, ни он мне не сказал ни
слова.
Мне, как обыкновенно бывает после долгой отлучки, предстояло много
неприятных хлопот: прозябшая квартира отогревалась плохо; везде, кроме одной
комнаты, примыкавшей к мастерской Истомина, под потолками держалась зелеными
облаками в
- Зачем он перестал совсем бывать у нас? Как это нехорошо с его
стороны.
- Ведь вы же сами, Ида Ивановна, - говорю, - этого желали.
- Нет, я этого никогда не желала, - отвечала она тихо, покачав головою.
- Я желала, чтобы не было более уроков - это правда, я этого желала; но
чтобы он совсем перестал к нам ходить, чтобы показал этим пренебрежение к
нашему семейству... я этого даже не могла пожелать.
- Да что ж вам до этого пренебрежения?
- Да я совсем не о пренебрежении говорю.
- А для всего другого это еще лучше. - Ннннет! Из-звините! не лучше, а
это очень нехорошо; "для всего остального" это ужасно нехорошо! Я понимаю
эту скверную, злую тактику, и вы ее тоже сейчас поймете, - сказала она
вставая и через минуту возвратилась с знакомым мне томом Пушкина.
- Это что такое? - спросила она, поднося к моим глазам развернутую
книгу и указывая пальцем на клан-цифру.
- "Моцарт и Сальери", - прочитал я.
- А это? - спросила Ида тем же тоном и водя пальцем по чуть заметным
желтоватым пятнам на бумаге.
- Слезы, что ль? - отвечал я, недоумевая.
- А это слезы! - произнесла, возвысив голос, Ида и с холодным
презрением далеко отшвырнула от себя книгу. Так я оставил семейство Норков
на целое лето.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Украинская осень удержала меня до тех пор, пока белые днепровские
туманы совсем перестали о полуночи спускаться облачною завесою и зарею
взмывать волнами к голубому небу. Я переехал днепровский мост в последних
числах ноября месяца; прострадал дней десять в дороге и, наконец, измученный
явился в Петербург. Здесь уже было очень холодно и по обыкновению сыро, что,
впрочем, все-таки идет Петербургу гораздо более, нежели его демисезонное
лето, которое ему совсем не к лицу, не к чину и не к характеру, которое ему
никогда не удается, да и вовсе ему не нужно: зима с окаменевшею Невою, с
катками, оперой и с газом в фонарях ему гораздо больше кстати.
А летом скучен этот город
С его туманом и водой!
Не дай вам бог, свежий человек, приехать сюда впервые летом: здесь нет
ничего, чем тепло и мило лето в наших пыльных Кронах и в Пирятине:
Нет милых сплетен - все сурово;
Закон сидит на лбу людей,
Все удивительно и ново,
А нету теплых новостей.
Своею волею я никогда не поеду в Петербург летом и никому этого не
посоветую. В тот год, к которому относится мой рассказ, я приехал сюда
осенью, запасшись той благодатной силой, которую льет в изнемогший состав
человека украинское светлое небо - это чудное, всеобновляющее небо, под
которое знакомая с ним душа так назойливо просится, под которое вечно что-то
манит неизбалованного природой русского художника и откуда - увы! - также
вечно гонят его на север ханжи, мораль и добродетель. Истомина я уже застал
в Петербурге; он вернулся сюда назад тому месяца два, успел осмотреться и
работал; даже, по собственным его словам, очень усердно и очень успешно
работал. Встретились мы с ним приятелями; рассказали друг другу, как кто
провел лето; а о Норках ни я его ничего не спросил, ни он мне не сказал ни
слова.
Мне, как обыкновенно бывает после долгой отлучки, предстояло много
неприятных хлопот: прозябшая квартира отогревалась плохо; везде, кроме одной
комнаты, примыкавшей к мастерской Истомина, под потолками держалась зелеными
облаками в