смелость, и наглость, и чувствительная подкладка, и
недосуг опомниться; неразрешенным оставалось: быть ли успеху?.. А отчего и
нет? Отчего и не быть? Правда, Маня прекрасное, чистое дитя - все это так;
но это дитя позволило насильно поцеловать себя и прошептала, а не прокричала
"пустите!" Для опытного человека это обстоятельство очень важно -
обстоятельство в девяносто девяти случаях изо ста ручающееся нахалу за
непременный успех.
Так точно думал и Истомин. Самодовольный, как дьявол, только что
заманивший странника с торной дороги в пучину, под мельничные колеса,
художник стоял, небрежно опершись руками о притолки в дверях, которые вели в
магазин из залы, и с фамильярностью самого близкого, семейного человека
проговорил вошедшей Софье Карловне:
- Тебя, о матерь, сретаем собрашеся вкупе! Приди и открой нам объятия
отчи!
- Ах, Роман Прокофьич! - отвечала старуха, снимая с себя и складывая на
руки Иды свой шарф, капор и черный суконный бурнус.
- И вы тоже! - обратилась она, протянув другую руку мне. - Вот и
прекрасно; у каждой дочери по кавалеру. Ну, будем, что ли, чай пить?
Иденька, вели, дружочек, Авдотье поскорее нам подать самоварчик. А сами
туда, в мой уголок, пойдемте, - позвала она нас с собою и пошла в залу. , В
зале, у небольшого кругленького столика, между двумя тесно сдвинутыми
стульями, стояла Маня. Она была в замешательстве и потерянно перебирала кипу
желтоватых гравюр, принесенных ей Истоминым.
- Рыбка моя тихая! что ж это ты здесь одна? - отнеслась к ней Софья
Карловна.
Маня посмотрела с удивлением на мать, положила гравюру, отодвинула
рукою столик и тихо поправила волосы.
- Тебя, мою немушу, всегда забывают. Молчальница ты моя милая! все-то
она у нас молчит, все молчит. Идка скверная всех к себе позабирает, а она,
моя горсточка, и сидит одна в уголочке.
- Нет, мама, со мною здесь Роман Прокофьич сидел, - тихо ответила Маня
и нежно поцеловала обе материны руки.
На левой щечке у Мани пылало яркое пунцовое пятно: это здесь к ее лицу
прикасались жадные уста удава.
- Роман Прокофьич с тобой сидел, - ну, и спасибо ему за это, что он
сидел. Господи боже мой, какие мы, Роман Прокофьич, все счастливые, -
начала, усаживаясь в своем уголке за покрытый скатертью стол, Софья
Карловна. - Все нас любят; все с нами такие добрые.
- Это вы-то такие добрые.
- Нет, право. Ах, да! что со мной сейчас было... Софья Карловна весело
рассмеялась.
- Здесь возле моих дочерей, возле каждой по кавалеру, а там какой-то
господин за мною вздумал ухаживать.
- Как это, мамаша, за вами? - спросил Истомин, держась совсем членом
семейства Норков и даже называя madame Норк "мамашей".
- Да так, вот пристал ко мне дорогой в провожатые, да и только.
Мы все рассмеялись.
- Ну, я и говорю, у Бертинькиного подъезда: "Очень, говорю, батюшка,
вам благодарна, только постойте здесь минуточку, я сейчас зайду внучков
перекрещу, тогда и проводите, пожалуйста", - он и драла: стыдно стало, что
за старухой увязался.
- Молодец моя мама! - похвалила уставлявшая на стол чайный прибор Ида.
- Да, вот подите, право, какие нахалы! Старухам, нам, уж и тем прохода нет,
как вечер. Вы знаете ведь, что с Иденькой в прошлом году случилось?
- Нет, мы не знаем.
- Как же! поцеловал ее какой-то негодяй у самого наше
недосуг опомниться; неразрешенным оставалось: быть ли успеху?.. А отчего и
нет? Отчего и не быть? Правда, Маня прекрасное, чистое дитя - все это так;
но это дитя позволило насильно поцеловать себя и прошептала, а не прокричала
"пустите!" Для опытного человека это обстоятельство очень важно -
обстоятельство в девяносто девяти случаях изо ста ручающееся нахалу за
непременный успех.
Так точно думал и Истомин. Самодовольный, как дьявол, только что
заманивший странника с торной дороги в пучину, под мельничные колеса,
художник стоял, небрежно опершись руками о притолки в дверях, которые вели в
магазин из залы, и с фамильярностью самого близкого, семейного человека
проговорил вошедшей Софье Карловне:
- Тебя, о матерь, сретаем собрашеся вкупе! Приди и открой нам объятия
отчи!
- Ах, Роман Прокофьич! - отвечала старуха, снимая с себя и складывая на
руки Иды свой шарф, капор и черный суконный бурнус.
- И вы тоже! - обратилась она, протянув другую руку мне. - Вот и
прекрасно; у каждой дочери по кавалеру. Ну, будем, что ли, чай пить?
Иденька, вели, дружочек, Авдотье поскорее нам подать самоварчик. А сами
туда, в мой уголок, пойдемте, - позвала она нас с собою и пошла в залу. , В
зале, у небольшого кругленького столика, между двумя тесно сдвинутыми
стульями, стояла Маня. Она была в замешательстве и потерянно перебирала кипу
желтоватых гравюр, принесенных ей Истоминым.
- Рыбка моя тихая! что ж это ты здесь одна? - отнеслась к ней Софья
Карловна.
Маня посмотрела с удивлением на мать, положила гравюру, отодвинула
рукою столик и тихо поправила волосы.
- Тебя, мою немушу, всегда забывают. Молчальница ты моя милая! все-то
она у нас молчит, все молчит. Идка скверная всех к себе позабирает, а она,
моя горсточка, и сидит одна в уголочке.
- Нет, мама, со мною здесь Роман Прокофьич сидел, - тихо ответила Маня
и нежно поцеловала обе материны руки.
На левой щечке у Мани пылало яркое пунцовое пятно: это здесь к ее лицу
прикасались жадные уста удава.
- Роман Прокофьич с тобой сидел, - ну, и спасибо ему за это, что он
сидел. Господи боже мой, какие мы, Роман Прокофьич, все счастливые, -
начала, усаживаясь в своем уголке за покрытый скатертью стол, Софья
Карловна. - Все нас любят; все с нами такие добрые.
- Это вы-то такие добрые.
- Нет, право. Ах, да! что со мной сейчас было... Софья Карловна весело
рассмеялась.
- Здесь возле моих дочерей, возле каждой по кавалеру, а там какой-то
господин за мною вздумал ухаживать.
- Как это, мамаша, за вами? - спросил Истомин, держась совсем членом
семейства Норков и даже называя madame Норк "мамашей".
- Да так, вот пристал ко мне дорогой в провожатые, да и только.
Мы все рассмеялись.
- Ну, я и говорю, у Бертинькиного подъезда: "Очень, говорю, батюшка,
вам благодарна, только постойте здесь минуточку, я сейчас зайду внучков
перекрещу, тогда и проводите, пожалуйста", - он и драла: стыдно стало, что
за старухой увязался.
- Молодец моя мама! - похвалила уставлявшая на стол чайный прибор Ида.
- Да, вот подите, право, какие нахалы! Старухам, нам, уж и тем прохода нет,
как вечер. Вы знаете ведь, что с Иденькой в прошлом году случилось?
- Нет, мы не знаем.
- Как же! поцеловал ее какой-то негодяй у самого наше