ый крепкий орех, Ида.
- Где же это она?
- У Шперлингов; там, кажется, Клареньку замуж выдают.
Разговор опять прервался, и опять Ида, слегка покраснев и закусив
нижнюю губу, долго стучала по ореху; но, наконец, это кончилось: орех
разбился. Стала тишь совершенная.
- Вон Соваж пошел домой, - проронила, глядя в окно, девушка.
Я хотел ответить ей да, но и этого не успел, и не успел по самой пустой
причине - не успел потому, что в это мгновенье в зале передвинули по полу
стул. Он, конечно, передвинулся так себе, самым обыкновенным и естественным
образом; как будто кто пересел с места на место, и ничего более; но и мне и
Иде Ивановне вдруг стало удивительно неловко. Сидевшим в зале тоже было не
ловче, чем и нам. Ясно, что они чувствовали эту неловкость, ибо Истомин
тотчас забубнил что-то самым ненатуральным, сдавленным голосом, и в то же
время начало слышаться отчетливое перевертывание больших листов бумаги.
Истомин произносил имена Ниобеи, Эвридики, Психеи, Омфалы, Медеи, Елены.
Маня только пискнула один раз, что-то в роде "да" или "дальше" - даже и
разобрать было невозможно.
- Что это, они гравюры рассматривают?
Ида кивнула утвердительно головою и опять с двойным усилием ударила по
ореху.
Мы больше не могли говорить друг с другом.
Истомин повыровнял голос и рассказывал в зале что-то о Киприде. Все
слышались мне имена Гнатэны, Праксителя, Фрины Мегарянки.
Дело шло здесь о том, как она, эта Фрина,
...не внимая
Шепоту ближней толпы, развязала ремни у сандалий,
Пышных волос золотое руно до земли распустила;
Перевязь персей и пояс лилейной рукой разрешила;
Сбросила ризы с себя и, лицом повернувшись к народу,
Медленно, словно заря, погрузилась в лазурную воду.
Ахнули тысячи зрителей, смолкли свирель и пектида;
В страхе упав на колени, все жрицы воскликнули громко:
"Чудо свершается, граждане! Вот она, матерь Киприда".
- Ну-с; и с тех пор ею плененный Пракситель навеки оставил Гнатэну, и
ушел с Мегарянкою Фрине, и навеки ее сохранил в своих работах. А когда он
вдохнул ее в мрамор - то мрамор холодный стал огненной Фриной, - рассказывал
Мане Истомин, - вот это и было то чудо.
- А бабушка давно закатилась? - спросил я, наконец, Иду.
Девушка хотела мне кивнуть головою; но на половине слова вздрогнула,
быстро вскочила со стула и громко проговорила:
- Вот, слава богу, и мамаша!
С этими словами она собрала горстью набросанную на окне скорлупу,
ссыпала ее проворно в тарелку и быстро пошла навстречу матери. Софья
Карловна действительно в это время входила в дверь магазина.
В эти же самые минуты, когда Ида Ивановна встречала входящую мать, я
ясно и отчетливо услыхал в зале, два, три, четыре раза повторенный поцелуй -
поцелуй, несомненно, насильственный, потому что он прерывался робким
отодвиганием стула и слабым, но отчаянным "бога ради, пустите!"
Теперь мне стали понятны и испуг Иды и ее радостный восклик: "Вот и
мамаша!"
Это все было совершенно по-истомински и похоже как две капли воды на
его всегдашние отношения к женщинам. Его правило - он говорил - всегда
такое: без меры смелости, изрядно наглости; поднесите все это женщине на
чувствительной подкладке, да не давайте ей опомниваться, и я поздравлю вас с
всегдашним успехом.
Здесь были и
- Где же это она?
- У Шперлингов; там, кажется, Клареньку замуж выдают.
Разговор опять прервался, и опять Ида, слегка покраснев и закусив
нижнюю губу, долго стучала по ореху; но, наконец, это кончилось: орех
разбился. Стала тишь совершенная.
- Вон Соваж пошел домой, - проронила, глядя в окно, девушка.
Я хотел ответить ей да, но и этого не успел, и не успел по самой пустой
причине - не успел потому, что в это мгновенье в зале передвинули по полу
стул. Он, конечно, передвинулся так себе, самым обыкновенным и естественным
образом; как будто кто пересел с места на место, и ничего более; но и мне и
Иде Ивановне вдруг стало удивительно неловко. Сидевшим в зале тоже было не
ловче, чем и нам. Ясно, что они чувствовали эту неловкость, ибо Истомин
тотчас забубнил что-то самым ненатуральным, сдавленным голосом, и в то же
время начало слышаться отчетливое перевертывание больших листов бумаги.
Истомин произносил имена Ниобеи, Эвридики, Психеи, Омфалы, Медеи, Елены.
Маня только пискнула один раз, что-то в роде "да" или "дальше" - даже и
разобрать было невозможно.
- Что это, они гравюры рассматривают?
Ида кивнула утвердительно головою и опять с двойным усилием ударила по
ореху.
Мы больше не могли говорить друг с другом.
Истомин повыровнял голос и рассказывал в зале что-то о Киприде. Все
слышались мне имена Гнатэны, Праксителя, Фрины Мегарянки.
Дело шло здесь о том, как она, эта Фрина,
...не внимая
Шепоту ближней толпы, развязала ремни у сандалий,
Пышных волос золотое руно до земли распустила;
Перевязь персей и пояс лилейной рукой разрешила;
Сбросила ризы с себя и, лицом повернувшись к народу,
Медленно, словно заря, погрузилась в лазурную воду.
Ахнули тысячи зрителей, смолкли свирель и пектида;
В страхе упав на колени, все жрицы воскликнули громко:
"Чудо свершается, граждане! Вот она, матерь Киприда".
- Ну-с; и с тех пор ею плененный Пракситель навеки оставил Гнатэну, и
ушел с Мегарянкою Фрине, и навеки ее сохранил в своих работах. А когда он
вдохнул ее в мрамор - то мрамор холодный стал огненной Фриной, - рассказывал
Мане Истомин, - вот это и было то чудо.
- А бабушка давно закатилась? - спросил я, наконец, Иду.
Девушка хотела мне кивнуть головою; но на половине слова вздрогнула,
быстро вскочила со стула и громко проговорила:
- Вот, слава богу, и мамаша!
С этими словами она собрала горстью набросанную на окне скорлупу,
ссыпала ее проворно в тарелку и быстро пошла навстречу матери. Софья
Карловна действительно в это время входила в дверь магазина.
В эти же самые минуты, когда Ида Ивановна встречала входящую мать, я
ясно и отчетливо услыхал в зале, два, три, четыре раза повторенный поцелуй -
поцелуй, несомненно, насильственный, потому что он прерывался робким
отодвиганием стула и слабым, но отчаянным "бога ради, пустите!"
Теперь мне стали понятны и испуг Иды и ее радостный восклик: "Вот и
мамаша!"
Это все было совершенно по-истомински и похоже как две капли воды на
его всегдашние отношения к женщинам. Его правило - он говорил - всегда
такое: без меры смелости, изрядно наглости; поднесите все это женщине на
чувствительной подкладке, да не давайте ей опомниваться, и я поздравлю вас с
всегдашним успехом.
Здесь были и