ерь я уж не знаю, с кого детям и пример брать.
- Это, - говорю, - кажется, ваша правда.
- Да, кажется, что правда; сами в примерах - нуждаетесь - садитесь-ка
вот, давайте с горя орехи есть.
Ида Ивановна двинула по подоконнику глубокую тарелку каленых орехов и,
показав на целую кучу скорлупы, добавила:
- Видите, сколько я одна отстрадала.
- Ну-с, рассказывайте, что вы поделывали? - начала она, когда я
поместился на другом стуле и вооружился поданной мне весовой гирькой.
- Скучал, - говорю, - больше всего, Ида Ивановна.
- Это мы и сами умеем.
- А я думал, что вы этого-то и не умеете.
- Нет, умеем; мы только не рассказываем этого всем и каждому.
- А вы разве все равно, что все и каждый?
- Да-с - положим, что и все равно. А вы скажите, нет ли войны хорошей?
- Есть, - говорю, - китайцы дерутся.
- Это все опять в пользу детских приютов? - умные люди.
- Папа, - говорю, - болен.
- Папа умер.
- Нет, еще не умер. Ида рассмеялась.
- Вы, должно быть, - говорит, - совсем никаких игр не знаете?
- Нет, - говорю, - знаю.
- Ну, как же вы не знаете, что есть такая игра, что выходят друг к
другу два человека с свечами и один говорит; "Папа болен", а другой
отвечает: "Папа умер", и оба должны не рассмеяться, а кто рассмеется, тот
папа и дает фант. А дальше?
- Дальше? - дальше Андерсена сказки по-русски переводятся.
- Ага! то-то, господа, видно без немцев не обойдетесь.
- Он, спасибо, Ида Ивановна, не немец, а датчанин.
- Это - все равно-с; ну, а еще что?
- Выставка художественная будет скоро.
- Не интересно.
- Неф, говорят, новую девочку нарисует.
- Пора бы на старости лет постыдиться.
- Красота!
- Ужасно как красиво! Разбейте-ка мне вот этот орех.
- Истомин наш что-то готовит, тоже, кажется, из мира ванн и купален.
Ида улыбнулась, тронула меня за плечо и показала рукою на дверь в залу.
Я прислушался, оттуда был слышен тихий говор.
- Он у вас? - спросил я полушепотом. Ида молча кивнула головою.
Слышно было, что говорившие в зале, заметя наше молчание, тоже вдруг
значительно понижали голос и не знали, на какой им остановиться ноте.
Впрочем, я не слыхал никакого другого голоса, кроме голоса Истомина, и
потому спросил тихонько:
- С кем он там?
- Чего вы шепчете? - проговорила, улыбаясь, Ида.
- Я не шепчу, а так...
- Я так... Что так?.. Как это всегда смешно выходит!
Ида беззвучно рассмеялась.
Это и действительно выходит смешно, но только смешно после, а в те
именно минуты, когда никак не заговоришь таким тоном, который бы отвечал
обстановке, это бывает не смешно, а предосадно.
Если вам, читатель, случалось разговаривать рядом с комнатой, в которой
сидят двое влюбленных, или если вам случалось беседовать с женщиной, с
которой говорить хочется и нужно, чтобы другие слышали, что вы не молчите, а
в то же время не слыхали, о чем вы говорите с нею, так вам об этом нечего
рассказывать. Тут вы боитесь всего: движения вашего стула, шелеста платья
вашей собеседницы, собственного кашля: все вас, кажется, выдает в чем-то;
ото всего вам неловко. Для некоторых людей нет ничего затруднительнее, как
выбор камертона для своего голоса в подобном положении.
- Мутерхен (Матушка (нем.)) моей нет дома, - проговорила, тщательно
разбивая на окне нов
- Это, - говорю, - кажется, ваша правда.
- Да, кажется, что правда; сами в примерах - нуждаетесь - садитесь-ка
вот, давайте с горя орехи есть.
Ида Ивановна двинула по подоконнику глубокую тарелку каленых орехов и,
показав на целую кучу скорлупы, добавила:
- Видите, сколько я одна отстрадала.
- Ну-с, рассказывайте, что вы поделывали? - начала она, когда я
поместился на другом стуле и вооружился поданной мне весовой гирькой.
- Скучал, - говорю, - больше всего, Ида Ивановна.
- Это мы и сами умеем.
- А я думал, что вы этого-то и не умеете.
- Нет, умеем; мы только не рассказываем этого всем и каждому.
- А вы разве все равно, что все и каждый?
- Да-с - положим, что и все равно. А вы скажите, нет ли войны хорошей?
- Есть, - говорю, - китайцы дерутся.
- Это все опять в пользу детских приютов? - умные люди.
- Папа, - говорю, - болен.
- Папа умер.
- Нет, еще не умер. Ида рассмеялась.
- Вы, должно быть, - говорит, - совсем никаких игр не знаете?
- Нет, - говорю, - знаю.
- Ну, как же вы не знаете, что есть такая игра, что выходят друг к
другу два человека с свечами и один говорит; "Папа болен", а другой
отвечает: "Папа умер", и оба должны не рассмеяться, а кто рассмеется, тот
папа и дает фант. А дальше?
- Дальше? - дальше Андерсена сказки по-русски переводятся.
- Ага! то-то, господа, видно без немцев не обойдетесь.
- Он, спасибо, Ида Ивановна, не немец, а датчанин.
- Это - все равно-с; ну, а еще что?
- Выставка художественная будет скоро.
- Не интересно.
- Неф, говорят, новую девочку нарисует.
- Пора бы на старости лет постыдиться.
- Красота!
- Ужасно как красиво! Разбейте-ка мне вот этот орех.
- Истомин наш что-то готовит, тоже, кажется, из мира ванн и купален.
Ида улыбнулась, тронула меня за плечо и показала рукою на дверь в залу.
Я прислушался, оттуда был слышен тихий говор.
- Он у вас? - спросил я полушепотом. Ида молча кивнула головою.
Слышно было, что говорившие в зале, заметя наше молчание, тоже вдруг
значительно понижали голос и не знали, на какой им остановиться ноте.
Впрочем, я не слыхал никакого другого голоса, кроме голоса Истомина, и
потому спросил тихонько:
- С кем он там?
- Чего вы шепчете? - проговорила, улыбаясь, Ида.
- Я не шепчу, а так...
- Я так... Что так?.. Как это всегда смешно выходит!
Ида беззвучно рассмеялась.
Это и действительно выходит смешно, но только смешно после, а в те
именно минуты, когда никак не заговоришь таким тоном, который бы отвечал
обстановке, это бывает не смешно, а предосадно.
Если вам, читатель, случалось разговаривать рядом с комнатой, в которой
сидят двое влюбленных, или если вам случалось беседовать с женщиной, с
которой говорить хочется и нужно, чтобы другие слышали, что вы не молчите, а
в то же время не слыхали, о чем вы говорите с нею, так вам об этом нечего
рассказывать. Тут вы боитесь всего: движения вашего стула, шелеста платья
вашей собеседницы, собственного кашля: все вас, кажется, выдает в чем-то;
ото всего вам неловко. Для некоторых людей нет ничего затруднительнее, как
выбор камертона для своего голоса в подобном положении.
- Мутерхен (Матушка (нем.)) моей нет дома, - проговорила, тщательно
разбивая на окне нов