себя за
долговременную тоску и скуку. Он катался по ковру, щипал меня, тряс за руку
и визжал, как ребенок, которому брюшко щекочут.
- Ну, а клодтовский форматор же что? - заводил опять натурщика Истомин.
- Т-тот... тот, Роман Прокофьич, действительно что допился, - отвечал,
вздыхая, Меркул Иванов.
- То-то, расскажи им, расскажи, как он допился? Меркул И-ванов повернул
голову исключительно ко мне и заговорил:
- Уговорились мы, Роман Прокофьич, идти...
- Ты им рассказывай, - перебил его Истомин, показывая на меня.
- Я и то, Роман Прокофьич, им это, - отвечал натурщик. - Уговорились
мы, Роман Прокофьич, - продолжал он, глядя на меня, - идти с ним, с этим
Арешкой, в трактир... Чай, Роман Прокофьич, пить хотели. В третьей линии
тут, изволите знать?
- Ну, знаю! - крикнул Истомин.
- Я и говорю ему: "Не пей, говорю, ты, Арешка, водки, потому видишь,
говорю, как от нее после того тягостно. Приходи, зову его, лучше в шестом
часу ко мне и пойдем в третьей линии чай пить". Только он что же, Роман
Прокофьич? Я его жду теперь до седьмого часу, а е-его ппподлеца - вот нету.
Я теперь, разумеется, пошел ззза ним. Пррихххажжу, а он, мерзавец, лежит в
мастерской теперь под самыми под этими под канатами, что, изволите знать, во
второй этаж формы подымают. Голова его теперь пьяная под самыми под этими
канатами, и то-то-исть по этим, Роман Прокофьич, по канатам... чертей! То
есть сколько, Роман Прокофьич, чертей везде! И вот этакие, и вот этакие, и
вот этакие... как блохи, так и сидят.
Меркул Иванов плюнул и перекрестился.
- Гибель! -продолжал он. - Я тут же, Роман Прокофьич, и сказал: пропади
ты, говорю, со всем и с чаем; плюнул на него, а с этих пор, Роман Прокофьич,
я его, этого подлого Арешку, и видеть не хочу. А на натуре мне эту неделю,
Роман Прокофьич, стоять не позвольте, потому, ей-богу, весь я, Роман
Прокофьич, исслабел.
Тешил этот наивный рассказ Истомина без меры и развеселил его до того,
что он вскочил и сказал мне: - Не пройдемся ли проветриться? погода уж
очень, кажется, хороша.
Я был согласен идти; погода действительно стояла веселая и ясная. Мы
оделись л вышли.
Не успели мы сделать несколько шагов к мосту, как нагнали Иду Ивановну
и Маню: они шли за какими-то покупками на Невский.
- Мы пойдем провожать вас, - напрашивался я к Иде Ивановне.
- Если вам нечего больше делать, так провожайте, - отвечала она с своим
всегдашним спокойно-насмешливым выражением в глазах.
Я пошел около Иды Ивановны, а Истомин как-то случайно выдвинулся вперед
с Манею, и так шли мы до Невского; заходили там в два или три магазина и
опять шли назад тем же порядком: я с Идой Ивановной, а Маня с Истоминым. На
одном каком-то повороте мне послышалось, будто Истомин говорил Мане, что он
никак не может забыть ее лица; потом еще раз послышалось мне, что он нервным
и настойчивым тоном добивался у нее "да или нет?", и потом я ясно слышал,
как, прощаясь с ним у дверей своего дома, Маня робко уронила ему тихое "да".
Вечером в этот день мне случилось проходить мимо домика Норков.
Пробираясь через проспект, я вдруг заметил, что в их темном палисаднике как
будто мигнул огонек от сигары.
"Кто бы это тут прогуливался зимою?" - подумал я и решил, что это,
верно, Верман затворяет ставни.
- Herr Wermann (Господин Верман (нем.).), - позвал я сквозь решетку
пали
долговременную тоску и скуку. Он катался по ковру, щипал меня, тряс за руку
и визжал, как ребенок, которому брюшко щекочут.
- Ну, а клодтовский форматор же что? - заводил опять натурщика Истомин.
- Т-тот... тот, Роман Прокофьич, действительно что допился, - отвечал,
вздыхая, Меркул Иванов.
- То-то, расскажи им, расскажи, как он допился? Меркул И-ванов повернул
голову исключительно ко мне и заговорил:
- Уговорились мы, Роман Прокофьич, идти...
- Ты им рассказывай, - перебил его Истомин, показывая на меня.
- Я и то, Роман Прокофьич, им это, - отвечал натурщик. - Уговорились
мы, Роман Прокофьич, - продолжал он, глядя на меня, - идти с ним, с этим
Арешкой, в трактир... Чай, Роман Прокофьич, пить хотели. В третьей линии
тут, изволите знать?
- Ну, знаю! - крикнул Истомин.
- Я и говорю ему: "Не пей, говорю, ты, Арешка, водки, потому видишь,
говорю, как от нее после того тягостно. Приходи, зову его, лучше в шестом
часу ко мне и пойдем в третьей линии чай пить". Только он что же, Роман
Прокофьич? Я его жду теперь до седьмого часу, а е-его ппподлеца - вот нету.
Я теперь, разумеется, пошел ззза ним. Пррихххажжу, а он, мерзавец, лежит в
мастерской теперь под самыми под этими под канатами, что, изволите знать, во
второй этаж формы подымают. Голова его теперь пьяная под самыми под этими
канатами, и то-то-исть по этим, Роман Прокофьич, по канатам... чертей! То
есть сколько, Роман Прокофьич, чертей везде! И вот этакие, и вот этакие, и
вот этакие... как блохи, так и сидят.
Меркул Иванов плюнул и перекрестился.
- Гибель! -продолжал он. - Я тут же, Роман Прокофьич, и сказал: пропади
ты, говорю, со всем и с чаем; плюнул на него, а с этих пор, Роман Прокофьич,
я его, этого подлого Арешку, и видеть не хочу. А на натуре мне эту неделю,
Роман Прокофьич, стоять не позвольте, потому, ей-богу, весь я, Роман
Прокофьич, исслабел.
Тешил этот наивный рассказ Истомина без меры и развеселил его до того,
что он вскочил и сказал мне: - Не пройдемся ли проветриться? погода уж
очень, кажется, хороша.
Я был согласен идти; погода действительно стояла веселая и ясная. Мы
оделись л вышли.
Не успели мы сделать несколько шагов к мосту, как нагнали Иду Ивановну
и Маню: они шли за какими-то покупками на Невский.
- Мы пойдем провожать вас, - напрашивался я к Иде Ивановне.
- Если вам нечего больше делать, так провожайте, - отвечала она с своим
всегдашним спокойно-насмешливым выражением в глазах.
Я пошел около Иды Ивановны, а Истомин как-то случайно выдвинулся вперед
с Манею, и так шли мы до Невского; заходили там в два или три магазина и
опять шли назад тем же порядком: я с Идой Ивановной, а Маня с Истоминым. На
одном каком-то повороте мне послышалось, будто Истомин говорил Мане, что он
никак не может забыть ее лица; потом еще раз послышалось мне, что он нервным
и настойчивым тоном добивался у нее "да или нет?", и потом я ясно слышал,
как, прощаясь с ним у дверей своего дома, Маня робко уронила ему тихое "да".
Вечером в этот день мне случилось проходить мимо домика Норков.
Пробираясь через проспект, я вдруг заметил, что в их темном палисаднике как
будто мигнул огонек от сигары.
"Кто бы это тут прогуливался зимою?" - подумал я и решил, что это,
верно, Верман затворяет ставни.
- Herr Wermann (Господин Верман (нем.).), - позвал я сквозь решетку
пали