й улице. Женщины, не наши одни русские женщины, а все почти
женщины, в целом мире, везде они одной с вами религии - одному с вами
золотому богу кланяются. Всегда они нас продадут за вас, будьте в этом
благонадежны.
- А с вами нас обманут?
- Ну, ведь сердце, батюшка Фридрих Фридрихович, не щепка, а праздность,
как вам должно быть из прописи известно, есть мать всех заблуждений и
пороков. Да и то ведь, что ж обманет... какой там обман?.. пошалит, то есть,
безделицу - только и всего. Не убудет же ее оттого, что кто-нибудь ее
отметит своим минутным вниманием.
- Ха-ха-ха - отметит! это пустяки называется!
- Да, пожалуй что и в самом деле пустяки.
- Ну, покорно вас благодарю.
- Не за что еще пока, - отвечал небрежно Истомин и непосредственно
начал: - Знаете, Фридрих Фридрихович, в человеческой породе бабы-то, воля
ваша, должно быть смысленнее самцов.
- Право!
- Право-с. - Вы вон-с изволите говорить, "что нам все нужно
разнообразие". Правда? Ведь вы именно это думали: разнообразие, и даже
разнообразие именно, в самом узком значении?
- Н-ну... - начал было Шульц.
- Нет, позвольте! - перебил его Истомин. - Я очень устал, и мне
говорить не хочется; но уж не знаю, зачем-то, однако, я нахожу нужным
заплатить вам за откровенность откровенностью. Вы и вот все такие хорошие
люди, как вы (само собою, в искренность этих слов вы верите), - так все
такие-то вот люди наши злейшие враги и предатели. Да-с, предатели. Привечая
и лаская нас, первые вы стараетесь гадить нам всеми возможными средствами и
преимущественно гадить у женщин. Вы им представляете нас чудаками,
химеристами, потому только, что мы на вас не похожи, и потому, что вам
выгодно делать нас шутами, "Точно, мол, душечка, он интересен - приятно быть
с ним вместе; но а представь-ка ты, что бы с тобой было, если бы ты была
его, а не моя?" Это все очень умно; с вашей стороны, только очень толсто,
нехитро. Женщины вообще ведь по натуре и не очень доверчивы, и не очень
робки, и совсем не так целомудренны, как практичны. Запугать вы их нами не
запугаете, а любопытство их раздразнить - раздразните, - вот вам и рога за
ваши старания.
- Чужеядны вы, господа.
- Да, птицы небесные! не жнем, не сеем, а живы; но дело-то все не в
том! А зачем вы, под видом дружбы и доброжелательства, мараете нашу
репутацию? зачем вы нас унижаете, возвышая как; будто нас над целою толпою?
Почем вы знаете, что мы не любим, да и любить не можем? А может быть, нам
некого скорей любить? Натурщиц полногрудых, что ли? или купчих шестипудовых?
или кисейных барышень? чиновниц, и день и ночь мечтающих о шляпках? иль этих
Мессалин сластолюбивых? Кого ж? кого, по-вашему, я должен полюбить? Молчите?
Слава богу! А вы теперь скажите, или намекните, или так хоть в ту сторону
кивните пальцем, где, по вашим соображениям, находится женщина, не ваша
женщина, а наша, которой мила жизнь наша, а не ваша: женщина, которая мне
обещала бы поддержку на борьбу со всякою бедою, которая бы принесла хоть
каплю масла для той искры, которая меня одушевляет! Ваши женщины! Бог с ними
совсем! Прийти тайком, соорудить рога оленьи мужу - они готовы; но чтоб с
нами наше горе черпать, нужде в глаза смеяться, любить мой труд, мою
работу... Нет! Она скорей убьет все искорки таланта, а не раздует, не
женщины, в целом мире, везде они одной с вами религии - одному с вами
золотому богу кланяются. Всегда они нас продадут за вас, будьте в этом
благонадежны.
- А с вами нас обманут?
- Ну, ведь сердце, батюшка Фридрих Фридрихович, не щепка, а праздность,
как вам должно быть из прописи известно, есть мать всех заблуждений и
пороков. Да и то ведь, что ж обманет... какой там обман?.. пошалит, то есть,
безделицу - только и всего. Не убудет же ее оттого, что кто-нибудь ее
отметит своим минутным вниманием.
- Ха-ха-ха - отметит! это пустяки называется!
- Да, пожалуй что и в самом деле пустяки.
- Ну, покорно вас благодарю.
- Не за что еще пока, - отвечал небрежно Истомин и непосредственно
начал: - Знаете, Фридрих Фридрихович, в человеческой породе бабы-то, воля
ваша, должно быть смысленнее самцов.
- Право!
- Право-с. - Вы вон-с изволите говорить, "что нам все нужно
разнообразие". Правда? Ведь вы именно это думали: разнообразие, и даже
разнообразие именно, в самом узком значении?
- Н-ну... - начал было Шульц.
- Нет, позвольте! - перебил его Истомин. - Я очень устал, и мне
говорить не хочется; но уж не знаю, зачем-то, однако, я нахожу нужным
заплатить вам за откровенность откровенностью. Вы и вот все такие хорошие
люди, как вы (само собою, в искренность этих слов вы верите), - так все
такие-то вот люди наши злейшие враги и предатели. Да-с, предатели. Привечая
и лаская нас, первые вы стараетесь гадить нам всеми возможными средствами и
преимущественно гадить у женщин. Вы им представляете нас чудаками,
химеристами, потому только, что мы на вас не похожи, и потому, что вам
выгодно делать нас шутами, "Точно, мол, душечка, он интересен - приятно быть
с ним вместе; но а представь-ка ты, что бы с тобой было, если бы ты была
его, а не моя?" Это все очень умно; с вашей стороны, только очень толсто,
нехитро. Женщины вообще ведь по натуре и не очень доверчивы, и не очень
робки, и совсем не так целомудренны, как практичны. Запугать вы их нами не
запугаете, а любопытство их раздразнить - раздразните, - вот вам и рога за
ваши старания.
- Чужеядны вы, господа.
- Да, птицы небесные! не жнем, не сеем, а живы; но дело-то все не в
том! А зачем вы, под видом дружбы и доброжелательства, мараете нашу
репутацию? зачем вы нас унижаете, возвышая как; будто нас над целою толпою?
Почем вы знаете, что мы не любим, да и любить не можем? А может быть, нам
некого скорей любить? Натурщиц полногрудых, что ли? или купчих шестипудовых?
или кисейных барышень? чиновниц, и день и ночь мечтающих о шляпках? иль этих
Мессалин сластолюбивых? Кого ж? кого, по-вашему, я должен полюбить? Молчите?
Слава богу! А вы теперь скажите, или намекните, или так хоть в ту сторону
кивните пальцем, где, по вашим соображениям, находится женщина, не ваша
женщина, а наша, которой мила жизнь наша, а не ваша: женщина, которая мне
обещала бы поддержку на борьбу со всякою бедою, которая бы принесла хоть
каплю масла для той искры, которая меня одушевляет! Ваши женщины! Бог с ними
совсем! Прийти тайком, соорудить рога оленьи мужу - они готовы; но чтоб с
нами наше горе черпать, нужде в глаза смеяться, любить мой труд, мою
работу... Нет! Она скорей убьет все искорки таланта, а не раздует, не