нна, я теперь погиб для
искусства?" - говорил, придя домой, Флаксман. "Что случилось с тобою? Кто
это сделал?" - встревожилась Денман. "Это случилось в церкви, - отвечал
Флаксман, - и сделала это Анна Денман", и все ей рассказал. "Анна Денман не
погубит таланта", - отвечала жена и повезла Флаксмана в Рим, во Флоренцию;
она одушевляла его; терпела с ним всякую нужду; она сама сделалась
художником и вдохновила мужа создать великую статую великого Данте - Данте,
которого тоже вела женщина, его бессмертная Беатриче. Понимаете, благодетель
мой Фридрих Фридрихович! что для художника возможна подруга, очень возможна;
да понимаете ли, какая подруга для него возможна?.. Пусть ваша Клара будет
Анною Денман.
- О! очень пусть; очень.
- Ну, вот тогда и еще кто-нибудь, кроме Флаксмана, скажет во
всеуслышание, что "жена не помеха искусству". Только ведь, батюшка Фридрих
Фридрихович, кто хочет взростить такое чистое дитя, тот не спрашивает дочку:
"Кларенька, какой тебе, душечка, дом купить?", а учит ее щенка слепого
жалеть, мышку, цыпленка; любить не палаты каменные, а лужицу, что после
дождя становится.
- А что ж, я был бы очень рад.
- Э, полноте-ка, пожалуйста! Ну на что вам все это в вашей дочери? Что
мы в самом деле такое, все-то какие есть искусники? Ведь уж как вы там
хотите, а ваша лисья шуба вам милей Шекспира?.. что? Ей-богу, правда! Не
думаете ли вы взаправду, что мы какая-то соль земли? напротив, вы и сами
того убеждения, что мы так, что-то этакое, назначенное для вашего
развлечения, какие-то этакие брелоки, что ли, к вашей цепочке. Ведь так? Вот
этакой меховщик Кун, что ли, который вам шубы шьет, какой-нибудь Никита
Селиванович, который своим братом-скотом торгует; банкиры, спекулянты
пенькового буяна, да что-нибудь еще в этом роде - вот это люди! Они
действительно дела делают, которые все сейчас можно привесть в копейки, -
они, значит, и нужны; а мы... да в самом деле, пусть черт сам разберет, на
что мы? - Ни богу свечка, ни черту ожег.
- Черта не поминай! черта, братец, не поминай! от этого, мужик говорил,
худо бывает. Лучше богу помолись, так он тебе и жену даст, - умилительно
фамильярничал Фридрих Фридрихович.
- Да; вы небось молитесь!
- А то как бы вы думали?
- Ну, вам и книги в руки. - За это же бог и дал вам Берту Ивановну...
- Копилку свою.
- Да, копилку, и очень красивая копилка; и у вас всегда все пуговицы к
рубашкам пришиты, и вы можете спать всегда у белого плечика. - Чудесно!! И
всему этому так и быть следует, голубчик. У Берты Ивановны Шульц есть дом -
полная чаша; у Берты Ивановны Шульц - сундуки и комоды ломятся от уборов и
нарядов; у Берты Ивановны Шульц - муж, нежнейший Фридрих, который много что
скажет: "Эй, Берта Ивановна, смотрите, как бы мы с вами не поссорились!"
Берта Ивановна вся куплена.
Шульц самодовольно улыбнулся.
- Что, угадал ведь я? - продолжал Истомин. - А в будущем у нее и
состояние, и почет, и детская любовь, и общее уважение, - так чего же ей
бояться или печалиться, и как ей не целовать вас сладко! Не так ли-с?
Шульц с улыбкой качнул головой и проговорил: - Ну, рассуждайте,
рассуждайте!
- Да-с, так-с это, именно так-с, - продолжал Истомин, - И все это так
именно потому, что сынове мира сего мудрейши сынов света суть, в своем роде.
Праздник на ваше
искусства?" - говорил, придя домой, Флаксман. "Что случилось с тобою? Кто
это сделал?" - встревожилась Денман. "Это случилось в церкви, - отвечал
Флаксман, - и сделала это Анна Денман", и все ей рассказал. "Анна Денман не
погубит таланта", - отвечала жена и повезла Флаксмана в Рим, во Флоренцию;
она одушевляла его; терпела с ним всякую нужду; она сама сделалась
художником и вдохновила мужа создать великую статую великого Данте - Данте,
которого тоже вела женщина, его бессмертная Беатриче. Понимаете, благодетель
мой Фридрих Фридрихович! что для художника возможна подруга, очень возможна;
да понимаете ли, какая подруга для него возможна?.. Пусть ваша Клара будет
Анною Денман.
- О! очень пусть; очень.
- Ну, вот тогда и еще кто-нибудь, кроме Флаксмана, скажет во
всеуслышание, что "жена не помеха искусству". Только ведь, батюшка Фридрих
Фридрихович, кто хочет взростить такое чистое дитя, тот не спрашивает дочку:
"Кларенька, какой тебе, душечка, дом купить?", а учит ее щенка слепого
жалеть, мышку, цыпленка; любить не палаты каменные, а лужицу, что после
дождя становится.
- А что ж, я был бы очень рад.
- Э, полноте-ка, пожалуйста! Ну на что вам все это в вашей дочери? Что
мы в самом деле такое, все-то какие есть искусники? Ведь уж как вы там
хотите, а ваша лисья шуба вам милей Шекспира?.. что? Ей-богу, правда! Не
думаете ли вы взаправду, что мы какая-то соль земли? напротив, вы и сами
того убеждения, что мы так, что-то этакое, назначенное для вашего
развлечения, какие-то этакие брелоки, что ли, к вашей цепочке. Ведь так? Вот
этакой меховщик Кун, что ли, который вам шубы шьет, какой-нибудь Никита
Селиванович, который своим братом-скотом торгует; банкиры, спекулянты
пенькового буяна, да что-нибудь еще в этом роде - вот это люди! Они
действительно дела делают, которые все сейчас можно привесть в копейки, -
они, значит, и нужны; а мы... да в самом деле, пусть черт сам разберет, на
что мы? - Ни богу свечка, ни черту ожег.
- Черта не поминай! черта, братец, не поминай! от этого, мужик говорил,
худо бывает. Лучше богу помолись, так он тебе и жену даст, - умилительно
фамильярничал Фридрих Фридрихович.
- Да; вы небось молитесь!
- А то как бы вы думали?
- Ну, вам и книги в руки. - За это же бог и дал вам Берту Ивановну...
- Копилку свою.
- Да, копилку, и очень красивая копилка; и у вас всегда все пуговицы к
рубашкам пришиты, и вы можете спать всегда у белого плечика. - Чудесно!! И
всему этому так и быть следует, голубчик. У Берты Ивановны Шульц есть дом -
полная чаша; у Берты Ивановны Шульц - сундуки и комоды ломятся от уборов и
нарядов; у Берты Ивановны Шульц - муж, нежнейший Фридрих, который много что
скажет: "Эй, Берта Ивановна, смотрите, как бы мы с вами не поссорились!"
Берта Ивановна вся куплена.
Шульц самодовольно улыбнулся.
- Что, угадал ведь я? - продолжал Истомин. - А в будущем у нее и
состояние, и почет, и детская любовь, и общее уважение, - так чего же ей
бояться или печалиться, и как ей не целовать вас сладко! Не так ли-с?
Шульц с улыбкой качнул головой и проговорил: - Ну, рассуждайте,
рассуждайте!
- Да-с, так-с это, именно так-с, - продолжал Истомин, - И все это так
именно потому, что сынове мира сего мудрейши сынов света суть, в своем роде.
Праздник на ваше