анка, он позвал
при мне своего человека и сказал ему:
- Янко! Сделай ты милость, вступись в мое спасенье. Янко остановился и
глядел на него в недоумении.
- Будь благодетель, освободи ты меня от всяких барынь.
- Слушаю-с, Роман Прокофьич, - отвечал Янко.
- Какие ж ты для этого полагаешь предпринять меры?
- А пущать их к вам, Роман Прокофьич, не буду.
- Это - довольно тонко и находчиво; я это одобряю, Янко, - отвечал
спокойно Истомин и заговорил со мною о скуке, о тоске, о том, что ему
главным образом Петербург опостылел и что с весною непременно надо уехать
куда-нибудь подальше.
В это время Истомин очень много читал и даже собирался что-то писать
против гоголевских мнений об искусстве; но писания этого, впрочем, никогда
не происходило. Он очень много читал этой порою, но и читал необыкновенно
странно. Иногда он в эту полосу своего упорного домоседства молча входил ко
мне в своем бархатном пиджаке и ярких канаусовых шароварах, молча брал с
полки какую-нибудь книгу и молча же уходил с нею к себе.
Я заставал его часто, что он крепко спал на своей оттоманке, а книга
валялась около него на полу, и потом он вскоре приносил ее и ставил на
место. В другой раз он нападал на какую-нибудь небольшую книжонку и читал ее
удивительно долго и внимательно, точно как будто или не понимал ее, или
старался выучить наизусть. Долее всего он возился над Гейне, часто по целым
часам останавливаясь над какою-нибудь одной песенкой этого поэта.
- "Трубят голубые гусары", - сказал я однажды, заходя к нему и заставая
его лежащим с маленьким томиком Гейне.
- Что? - спросил он, наморща брови. Я опять повторил строфу легкого
стихотворения, которое некогда очень любил и очень хвалил Истомин,
- Кой черт гусары! - отвечал Роман Прокофьич. - Я все читаю об этой
"невыплаканной слезинке". Эх, господи, как люди писать-то умеют! что это за
прелесть, эта крошка Вероника! ее и нет, а между тем ее чувствуешь, -
проговорил он лениво, приподнимаясь с оттоманки и закуривая сигару.
- "Она была достойна любви, и он любил ее; но он не был достоин любви,
и она его не любила" - это старая история, которая будет всегда нова, -
произнес он серьезно и с закуренной сигарой снова повалился на ковер, закрыл
ноги клетчатым пушистым пледом и стал читать далее.
Через заклеенную дверь я слышал раз, как он громко декламировал вслух:
С толпой безумною не стану
Я пляску дикую плясать
И золоченому болвану,
Поддавшись гнусному обману,
Не стану ладан воскурять.
Я не поверю рукожатьям
Мне яму роющих друзей;
Я не отдам себя объятьям
Надменных наглостью своей
Прелестниц...
Нет, лучше пасть, как дуб в ненастье,
Чем камышом остаться жить,
Чтобы потом считать за счастье -
Для франта тросточкой служить.
Я слышал также, как после этой последней строфы книга ударилась об
стену и полетела на пол. Через минуту Истомин вошел ко мне.
- А что вы думаете, - спросил он меня снова, - что вы думаете об этой
"невыплаканной слезинке"?
- А ведь вы больны, Роман Прокофьич, - сказал я ему вместо ответа.
- Должно быть, в самом деле болен, - произнес Истомин.
Он приподнялся, посмотрел на себя в зеркало и, не говоря ни слова,
вышел.
Ладить с Романом Прокофьичем не было никакого средства. Его
избалованная натура кип
при мне своего человека и сказал ему:
- Янко! Сделай ты милость, вступись в мое спасенье. Янко остановился и
глядел на него в недоумении.
- Будь благодетель, освободи ты меня от всяких барынь.
- Слушаю-с, Роман Прокофьич, - отвечал Янко.
- Какие ж ты для этого полагаешь предпринять меры?
- А пущать их к вам, Роман Прокофьич, не буду.
- Это - довольно тонко и находчиво; я это одобряю, Янко, - отвечал
спокойно Истомин и заговорил со мною о скуке, о тоске, о том, что ему
главным образом Петербург опостылел и что с весною непременно надо уехать
куда-нибудь подальше.
В это время Истомин очень много читал и даже собирался что-то писать
против гоголевских мнений об искусстве; но писания этого, впрочем, никогда
не происходило. Он очень много читал этой порою, но и читал необыкновенно
странно. Иногда он в эту полосу своего упорного домоседства молча входил ко
мне в своем бархатном пиджаке и ярких канаусовых шароварах, молча брал с
полки какую-нибудь книгу и молча же уходил с нею к себе.
Я заставал его часто, что он крепко спал на своей оттоманке, а книга
валялась около него на полу, и потом он вскоре приносил ее и ставил на
место. В другой раз он нападал на какую-нибудь небольшую книжонку и читал ее
удивительно долго и внимательно, точно как будто или не понимал ее, или
старался выучить наизусть. Долее всего он возился над Гейне, часто по целым
часам останавливаясь над какою-нибудь одной песенкой этого поэта.
- "Трубят голубые гусары", - сказал я однажды, заходя к нему и заставая
его лежащим с маленьким томиком Гейне.
- Что? - спросил он, наморща брови. Я опять повторил строфу легкого
стихотворения, которое некогда очень любил и очень хвалил Истомин,
- Кой черт гусары! - отвечал Роман Прокофьич. - Я все читаю об этой
"невыплаканной слезинке". Эх, господи, как люди писать-то умеют! что это за
прелесть, эта крошка Вероника! ее и нет, а между тем ее чувствуешь, -
проговорил он лениво, приподнимаясь с оттоманки и закуривая сигару.
- "Она была достойна любви, и он любил ее; но он не был достоин любви,
и она его не любила" - это старая история, которая будет всегда нова, -
произнес он серьезно и с закуренной сигарой снова повалился на ковер, закрыл
ноги клетчатым пушистым пледом и стал читать далее.
Через заклеенную дверь я слышал раз, как он громко декламировал вслух:
С толпой безумною не стану
Я пляску дикую плясать
И золоченому болвану,
Поддавшись гнусному обману,
Не стану ладан воскурять.
Я не поверю рукожатьям
Мне яму роющих друзей;
Я не отдам себя объятьям
Надменных наглостью своей
Прелестниц...
Нет, лучше пасть, как дуб в ненастье,
Чем камышом остаться жить,
Чтобы потом считать за счастье -
Для франта тросточкой служить.
Я слышал также, как после этой последней строфы книга ударилась об
стену и полетела на пол. Через минуту Истомин вошел ко мне.
- А что вы думаете, - спросил он меня снова, - что вы думаете об этой
"невыплаканной слезинке"?
- А ведь вы больны, Роман Прокофьич, - сказал я ему вместо ответа.
- Должно быть, в самом деле болен, - произнес Истомин.
Он приподнялся, посмотрел на себя в зеркало и, не говоря ни слова,
вышел.
Ладить с Романом Прокофьичем не было никакого средства. Его
избалованная натура кип