шутя сообщать, что Берта Ивановна дома его порядочно
выпудрила за то, что он заставлял ее целоваться с Истоминым. "Говорит,
просто, говорит, как удав, так и впивается. Если б, говорит, ты не стоял
возле меня, так я бы, кажется, не знала, что с собой делать?"
- А вечером же, глядите, не забудьте, приходите на полоскание зуб.
Что-то ужасно мне не хотелось, но, однако, обещал, что приду.
- И удава тащите.
Я обещал и это; но удав не пошел.
- Черт с ним совсем, - сказал он, когда я передал ему Шульцево
приглашение и рассказывал, как тот усердно его просит.
Истомин наотрез отказался и, усевшись за пианино, начал что-то без
толку напевать и наигрывать.
Я ушел один.
Полоскание зуб совсем не задалось: сам Шульц встал после сна невеселый,
мне тоже не хотелось ни пить, ни говорить; Берте Ивановне, очевидно,
хотелось спать, а Ида с Маней пришли на минутку и скоро стали снова
прощаться. Я встал и пошел вслед за ними. Шульц и не удерживал; он сам
светил нам, пока мы надевали свои шубы, зевал и, закрывая рукою рот,
говорил:
- А тому удаву скажите, что это не по-приятельски. Я ему за это, как
придет, стакан рейнвейну за шиворот вылью.
- Кто это "удав"? - спросила, идучи дорогою, тихо Ида.
Я говорю:
- Истомин.
- Уж и правда.
- Что это?
- Удав.
- Он вам не нравится?
- Не нравится.
Ида сделала гримасу.
- А за что, смею спросить?
- Он духов вызывает.
- Как это, - говорю, - духов?
- А так... привидений. Те лучше, которые вокруг себя живых людей
терпят.
Ну, думаю себе, удав, удав! И сел этот удав в моем воображении около
Мани, и пошел он обвиваться около нее крепкими кольцами, пошел смотреть ей в
очи и сосать ее беленькую ладонь.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Пробежал еще месяц. Живем мы опять спокойно, зима идет своим порядком,
по серому небу летают белые, снеговые мухи; по вонючей и холодной
петербургской грязи ползают извозчичьи клячи, одним словом все течет, как
ему господь повелел. В Романе Прокофьиче я не замечаю никакой перемены; а
между тем в нем была некоторая перемена, только не очень явно давала она
себя почувствовать. Художественно ленивый и нервный Истомин стал еще
нервнее, беспечней и ленивей. Месяца три спустя после Маниного праздника я
как-то вдруг заметил, что Истомин уже совсем ничего не работает и за кисть
даже не берется. Картина стояла обороченная к стене, И на подрамке ее лежал
густой слой серой пыли. Увеличилась несколько обычная лень и ничего более,
думал я и опять, совсем забывал даже, что Истомин ничего не работает и
валяется. Но мало-помалу, наконец, внимание мое стало останавливаться на
других, более странных явлениях в характере и привычках Истомина. Роман
Прокофьич прежде всего стал иначе относиться к неоставлявшим его дамам
сильных страстей и густых вуалей. Перешвыривая ими с необыкновенною
легкостью и равнодушием, он прежде всегда делал это очень спокойно, без
всяких тревог и раздражений, а с некоторого времени стал вдруг жаловаться,
что они ему надоедают, что ему нет покоя, и даже несколько раз выражал
намерение просто-запросто повышвыривать их всех на улицу. Наконец в одно
серое утро, валяясь в своем черном бархатном пиджаке по богатому персидскому
ковру, которым у него была покрыта низенькая турецкая оттом
выпудрила за то, что он заставлял ее целоваться с Истоминым. "Говорит,
просто, говорит, как удав, так и впивается. Если б, говорит, ты не стоял
возле меня, так я бы, кажется, не знала, что с собой делать?"
- А вечером же, глядите, не забудьте, приходите на полоскание зуб.
Что-то ужасно мне не хотелось, но, однако, обещал, что приду.
- И удава тащите.
Я обещал и это; но удав не пошел.
- Черт с ним совсем, - сказал он, когда я передал ему Шульцево
приглашение и рассказывал, как тот усердно его просит.
Истомин наотрез отказался и, усевшись за пианино, начал что-то без
толку напевать и наигрывать.
Я ушел один.
Полоскание зуб совсем не задалось: сам Шульц встал после сна невеселый,
мне тоже не хотелось ни пить, ни говорить; Берте Ивановне, очевидно,
хотелось спать, а Ида с Маней пришли на минутку и скоро стали снова
прощаться. Я встал и пошел вслед за ними. Шульц и не удерживал; он сам
светил нам, пока мы надевали свои шубы, зевал и, закрывая рукою рот,
говорил:
- А тому удаву скажите, что это не по-приятельски. Я ему за это, как
придет, стакан рейнвейну за шиворот вылью.
- Кто это "удав"? - спросила, идучи дорогою, тихо Ида.
Я говорю:
- Истомин.
- Уж и правда.
- Что это?
- Удав.
- Он вам не нравится?
- Не нравится.
Ида сделала гримасу.
- А за что, смею спросить?
- Он духов вызывает.
- Как это, - говорю, - духов?
- А так... привидений. Те лучше, которые вокруг себя живых людей
терпят.
Ну, думаю себе, удав, удав! И сел этот удав в моем воображении около
Мани, и пошел он обвиваться около нее крепкими кольцами, пошел смотреть ей в
очи и сосать ее беленькую ладонь.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Пробежал еще месяц. Живем мы опять спокойно, зима идет своим порядком,
по серому небу летают белые, снеговые мухи; по вонючей и холодной
петербургской грязи ползают извозчичьи клячи, одним словом все течет, как
ему господь повелел. В Романе Прокофьиче я не замечаю никакой перемены; а
между тем в нем была некоторая перемена, только не очень явно давала она
себя почувствовать. Художественно ленивый и нервный Истомин стал еще
нервнее, беспечней и ленивей. Месяца три спустя после Маниного праздника я
как-то вдруг заметил, что Истомин уже совсем ничего не работает и за кисть
даже не берется. Картина стояла обороченная к стене, И на подрамке ее лежал
густой слой серой пыли. Увеличилась несколько обычная лень и ничего более,
думал я и опять, совсем забывал даже, что Истомин ничего не работает и
валяется. Но мало-помалу, наконец, внимание мое стало останавливаться на
других, более странных явлениях в характере и привычках Истомина. Роман
Прокофьич прежде всего стал иначе относиться к неоставлявшим его дамам
сильных страстей и густых вуалей. Перешвыривая ими с необыкновенною
легкостью и равнодушием, он прежде всегда делал это очень спокойно, без
всяких тревог и раздражений, а с некоторого времени стал вдруг жаловаться,
что они ему надоедают, что ему нет покоя, и даже несколько раз выражал
намерение просто-запросто повышвыривать их всех на улицу. Наконец в одно
серое утро, валяясь в своем черном бархатном пиджаке по богатому персидскому
ковру, которым у него была покрыта низенькая турецкая оттом