освежит его и не согреет. "Вот, скажет, Фридрих Фридрихович - вот муж
примерный! Жена его спит на лебяжьем пуху; купается в розовом масле, а
ты...", да и пойдет меня... мою свободу, мою свободу; будет мне в моих
глазах же гадить! Станет упрекать меня за то, что я пренебрегаю так какой-то
вовсе мне не нужной чепухою; станет равнять меня с купцом или с
казнокрадом!.. Да нет, оставьте, господа, вы говорить о нас, попорченных и
сумасбродных людях! Кого вы называете любовницами нашими?.. Да разве в самом
деле есть, что ли, женщины, способные любить? Не верьте, не верьте, батюшка
Фридрих Фридрихович! Никто нас не любит. Просто соскучатся с благоразумными
мужьями, да пошалят; а где там им, грешным, любить!
Истомин нетерпеливо качнул головою и произнес: - Баловницы они, а не
любовницы, - и опять раскрыл том Пушкина.
- Ну да, - заговорил Фридрих Фридрихович, - женщины... того... Они,
конечно... мало еще всему этому сочувствуют; но ведь если все станут
сочувствовать, то...
- Что такое все? что все? - нервно перебил его Истомин.
Шульц снова просыпал кое-как свою фразу.
- Все! все! - тихо и снисходительно повторил художник. - Да вы хоть вот
это б прочитали, - продолжал он, глядя в раскрытую страницу на "Моцарте и
Сальери", - что если б все так чувствовали, тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни,
Все б предались свободному искусству!
Нас мало, избранных счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов.
Не правда ль? Но я нынче нездоров:
Мне что-то тяжело; пойду засну.
Прощайте.
- И прощайте, и это тут написано? - спросил Шульц.
- Вот, представьте себе, и это здесь написано, - отвечал Истомин,
пожимая всем руки и торопливо выходя из залы.
Только что мы с ним переступили в темный магазин, как Истомин нервно
вздрогнул, схватил меня за плечо и, тихо вскрикнув: "Кто это?" - вдруг
остановился. От серого пятна, которым обозначалось окно, медленно отделилась
и, сделав несколько шагов, стала миниатюрная фигура.
- Марья Ивановна! это вы? - спросил Истомин.
Фигура ничего не ответила, но тронулась тихо вдоль стены к двери, как
китайская тень. Это была Маша. Истомин взял ее за руку и крепко поцеловал в
ладонь.
Когда я пожал руку Мани, рука эта была холодна как лед, и в тихом
"прощайте", которое выронила мне Маня, было что-то болезненное, как далекий
крик подстреленной птицы.
Долго я проворочался, придя домой, на моей постели и не мог уснуть до
света. Все смущал меня этот холод и трепет, этот слабый звук этого слабого
прощайте и тысячу раз хотелось мне встать и спросить Истомина, зачем он,
прощаясь, поцеловал Манину руку, и поцеловал ее как-то странно - в ладонь.
Утром я опять думал об этом, и все мне было что-то такое очень невесело.
Часу в двенадцатом на другой день зашел ко мне Фридрих Фридрихович.
- Долго, - спрашиваю, - вы еще посидели после нас? - А нет, - говорит.
- Вдруг, как этот наш раздраженный маэстро, ушел, мы все раззевались и
пошли.
Опять мне это не понравилось. Значит, с выходом Истомина, на его словах
оборвалась и речь человеческая. Хорошо, говорят, тому, за кем остается
последнее слово в беседе!
А Фридрих Фридрихович, черт его знает, со вчерашнего похмелья что ли,
вдруг начинает мне
примерный! Жена его спит на лебяжьем пуху; купается в розовом масле, а
ты...", да и пойдет меня... мою свободу, мою свободу; будет мне в моих
глазах же гадить! Станет упрекать меня за то, что я пренебрегаю так какой-то
вовсе мне не нужной чепухою; станет равнять меня с купцом или с
казнокрадом!.. Да нет, оставьте, господа, вы говорить о нас, попорченных и
сумасбродных людях! Кого вы называете любовницами нашими?.. Да разве в самом
деле есть, что ли, женщины, способные любить? Не верьте, не верьте, батюшка
Фридрих Фридрихович! Никто нас не любит. Просто соскучатся с благоразумными
мужьями, да пошалят; а где там им, грешным, любить!
Истомин нетерпеливо качнул головою и произнес: - Баловницы они, а не
любовницы, - и опять раскрыл том Пушкина.
- Ну да, - заговорил Фридрих Фридрихович, - женщины... того... Они,
конечно... мало еще всему этому сочувствуют; но ведь если все станут
сочувствовать, то...
- Что такое все? что все? - нервно перебил его Истомин.
Шульц снова просыпал кое-как свою фразу.
- Все! все! - тихо и снисходительно повторил художник. - Да вы хоть вот
это б прочитали, - продолжал он, глядя в раскрытую страницу на "Моцарте и
Сальери", - что если б все так чувствовали, тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни,
Все б предались свободному искусству!
Нас мало, избранных счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов.
Не правда ль? Но я нынче нездоров:
Мне что-то тяжело; пойду засну.
Прощайте.
- И прощайте, и это тут написано? - спросил Шульц.
- Вот, представьте себе, и это здесь написано, - отвечал Истомин,
пожимая всем руки и торопливо выходя из залы.
Только что мы с ним переступили в темный магазин, как Истомин нервно
вздрогнул, схватил меня за плечо и, тихо вскрикнув: "Кто это?" - вдруг
остановился. От серого пятна, которым обозначалось окно, медленно отделилась
и, сделав несколько шагов, стала миниатюрная фигура.
- Марья Ивановна! это вы? - спросил Истомин.
Фигура ничего не ответила, но тронулась тихо вдоль стены к двери, как
китайская тень. Это была Маша. Истомин взял ее за руку и крепко поцеловал в
ладонь.
Когда я пожал руку Мани, рука эта была холодна как лед, и в тихом
"прощайте", которое выронила мне Маня, было что-то болезненное, как далекий
крик подстреленной птицы.
Долго я проворочался, придя домой, на моей постели и не мог уснуть до
света. Все смущал меня этот холод и трепет, этот слабый звук этого слабого
прощайте и тысячу раз хотелось мне встать и спросить Истомина, зачем он,
прощаясь, поцеловал Манину руку, и поцеловал ее как-то странно - в ладонь.
Утром я опять думал об этом, и все мне было что-то такое очень невесело.
Часу в двенадцатом на другой день зашел ко мне Фридрих Фридрихович.
- Долго, - спрашиваю, - вы еще посидели после нас? - А нет, - говорит.
- Вдруг, как этот наш раздраженный маэстро, ушел, мы все раззевались и
пошли.
Опять мне это не понравилось. Значит, с выходом Истомина, на его словах
оборвалась и речь человеческая. Хорошо, говорят, тому, за кем остается
последнее слово в беседе!
А Фридрих Фридрихович, черт его знает, со вчерашнего похмелья что ли,
вдруг начинает мне