антливости лицо художника подергивалось и становилось
нетерпеливее. Но этой войны Истомина с Шульцем не замечал никто, кроме Иды
Ивановны, глаза которой немножко смеялись, глядя на зятя, да еще кроме Мани,
все лицо которой выражало тихую досаду.
Гости поотошли в сторону от своих обыкновенных тем и говорили о музыке
или собственно бог знает о чем говорили.
Собственная особа Фридриха Фридриховича все больше увлекалась
артистическим патриотизмом: он сорвался с петель, и уж немножко
хлестаковствовал:
- Самойлов... - говорил он. - Я с ним тоже знаком, но это... так вам
сказать, он не простец: он этакий волк с клычком; Ришелье этакой; ну а
Петров, - продолжал Щульц, придавая особенную теплоту, и мягкость своему
голосу, - это наш брат простопор; это душа! Я, бывало, говорю ему в
Коломягах летом: "Ну что, брат Осип Афанасьич?" - "Так, говорит, все, брат
Шульц, помаленьку". - "Спой", прошу, - ну, другой раз споет, а другой раз
говорит: "Сам себе спой". Простопор!
Слушая Фридриха Фридриховича, гости, ожидавшие ужина, так и решились
держаться артистических вопросов.
Кто-то начал рассказывать, что Леонова "тоже воспевает", а кто-то
другой заметил, что надо говорить не "воспевает", а "поят"; еще кто-то
вмешался, что даже и не "поят", а "спаивают", и, наконец, уж вышло, что
никто ничего не мог разобрать. Опять потребовалось посредство Фридриха
Фридриховича, который долго разъяснял разницу понятий, выражаемых словами:
"пить", "петь", "паять", "воспевать" и "спаивать". Выходило черт знает что
такое несуразное, что Леонова то поет, то пояет, то воспевает, то спаивает.
Ухищряясь выговаривать искомое слово как можно правильнее, кто-то один раз
сказал даже "потеет"; но Фридрих Фридрихович тотчас же остановил этого
филолога, заметя ему:
- Ну, уж сделайте вашу милость - все, что вам угодно, только не потеет.
Этого даже, пожалуйста, и не говорите никогда; никогда этого нигде не
говорите, потому что это не говорится-с, да, не говорится-с.
После ужина гости скоро стали прощаться. Семейство пастора и все
солидные господа и их дамы разошлись первые. Фридрих Фридрихович удержал в
зале только меня, Истомина, поляка, испеченного в собственной булочной
розового Шперлинга и одного солидного господина.
- Ведь это напрасно, - говорил ему Истомин, - я ничего не стану пить.
- Ну-с, это мы будем видеть, как вы не выпьете! - отвечал Шульц.
Истомин поставил на стол свою шляпу, взял с окна принесенный Манею том
Пушкина, придвинулся к столу и начал смотреть в книгу. Через залу прошла в
магазин (из которого был прямой выход на улицу) Берта Ивановна. Она Не
хотела ни торопить мужа домой, ни дожидать его и уходила, со всеми
раскланиваясь и всем подавая руки. Ее провожали до дверей Ида Ивановна и
Маня. Я встал и тоже вышел за ними.
- Устала ужасно я, - жаловалась Берта Ивановна, когда я застегивал на
ней шубу.
- Очень уж вы, - говорю ей, - расплясались. - Ах, я ведь люблю
поплясать!
- И ваш Истомин-то... Ну, я не думала, что он такой кузнечик, -
проговорила Ида Ивановна.
- Совсем странно, - тихо сказала Маня..
- Он совсем испугал меня... Ну, Фридрих! ну, погоди, я тебе это
припомню! - закончила Берта Ивановна, относясь к зале, из которой слышался
голос мужа.
Я проводил Берту Ивановн
нетерпеливее. Но этой войны Истомина с Шульцем не замечал никто, кроме Иды
Ивановны, глаза которой немножко смеялись, глядя на зятя, да еще кроме Мани,
все лицо которой выражало тихую досаду.
Гости поотошли в сторону от своих обыкновенных тем и говорили о музыке
или собственно бог знает о чем говорили.
Собственная особа Фридриха Фридриховича все больше увлекалась
артистическим патриотизмом: он сорвался с петель, и уж немножко
хлестаковствовал:
- Самойлов... - говорил он. - Я с ним тоже знаком, но это... так вам
сказать, он не простец: он этакий волк с клычком; Ришелье этакой; ну а
Петров, - продолжал Щульц, придавая особенную теплоту, и мягкость своему
голосу, - это наш брат простопор; это душа! Я, бывало, говорю ему в
Коломягах летом: "Ну что, брат Осип Афанасьич?" - "Так, говорит, все, брат
Шульц, помаленьку". - "Спой", прошу, - ну, другой раз споет, а другой раз
говорит: "Сам себе спой". Простопор!
Слушая Фридриха Фридриховича, гости, ожидавшие ужина, так и решились
держаться артистических вопросов.
Кто-то начал рассказывать, что Леонова "тоже воспевает", а кто-то
другой заметил, что надо говорить не "воспевает", а "поят"; еще кто-то
вмешался, что даже и не "поят", а "спаивают", и, наконец, уж вышло, что
никто ничего не мог разобрать. Опять потребовалось посредство Фридриха
Фридриховича, который долго разъяснял разницу понятий, выражаемых словами:
"пить", "петь", "паять", "воспевать" и "спаивать". Выходило черт знает что
такое несуразное, что Леонова то поет, то пояет, то воспевает, то спаивает.
Ухищряясь выговаривать искомое слово как можно правильнее, кто-то один раз
сказал даже "потеет"; но Фридрих Фридрихович тотчас же остановил этого
филолога, заметя ему:
- Ну, уж сделайте вашу милость - все, что вам угодно, только не потеет.
Этого даже, пожалуйста, и не говорите никогда; никогда этого нигде не
говорите, потому что это не говорится-с, да, не говорится-с.
После ужина гости скоро стали прощаться. Семейство пастора и все
солидные господа и их дамы разошлись первые. Фридрих Фридрихович удержал в
зале только меня, Истомина, поляка, испеченного в собственной булочной
розового Шперлинга и одного солидного господина.
- Ведь это напрасно, - говорил ему Истомин, - я ничего не стану пить.
- Ну-с, это мы будем видеть, как вы не выпьете! - отвечал Шульц.
Истомин поставил на стол свою шляпу, взял с окна принесенный Манею том
Пушкина, придвинулся к столу и начал смотреть в книгу. Через залу прошла в
магазин (из которого был прямой выход на улицу) Берта Ивановна. Она Не
хотела ни торопить мужа домой, ни дожидать его и уходила, со всеми
раскланиваясь и всем подавая руки. Ее провожали до дверей Ида Ивановна и
Маня. Я встал и тоже вышел за ними.
- Устала ужасно я, - жаловалась Берта Ивановна, когда я застегивал на
ней шубу.
- Очень уж вы, - говорю ей, - расплясались. - Ах, я ведь люблю
поплясать!
- И ваш Истомин-то... Ну, я не думала, что он такой кузнечик, -
проговорила Ида Ивановна.
- Совсем странно, - тихо сказала Маня..
- Он совсем испугал меня... Ну, Фридрих! ну, погоди, я тебе это
припомню! - закончила Берта Ивановна, относясь к зале, из которой слышался
голос мужа.
Я проводил Берту Ивановн