шее, как в
чужих краях.
От вопросов столь крупной, так сказать, государственной важности дело
точно в том же направлении доходило и до частностей: Шульц начал хвалить
нашу общественную жизнь, наш Петербург с его каналами, мостами и Дворцами.
Кто-то похвалил Берлин.
- Помилуйте! - вступился Шульц. - Ну что там за Берлин! воробью летом
напиться негде; а ведь у нас, ведь, это я, ей-богу, не знаю - ведь это
Венеция!
- Да и лед в мае плавает, - подсказал Истомин.
Шульц рассмеялся и ударил Истомина товарищески по плечу.
В это время кто-то заговорил о театрах; какие театры в Берлине и в
Вене; вспомнили о Янаушек и о Газе.
- Что ж Газе! Ну, что ж такое Газе! - восклицал с кислою миною Фридрих
Фридрихович поклонникам немецкого Гаррика. - Видел-с я и Газе и Дависона, а
уж я не говорю об этом черте, об Ольридже... но... но, я спрашиваю вас... ну
что же это такое? Конечно, там в Отелло он хорош, ну ни слова - хорош; но
ведь это... ведь это все-таки не то же, например, что наш Василий
Васильевич, который везде и во всем артист.
На лицах немцев выразилось общее недоумение и даже перепуг.
Один недоумевающий немец, остолбеневший с куском говядины во рту,
торопливо пропустил глоток вина и спросил:
- Это какой Василь Васичь?
- Да Самойлов-с.
- А-га, Самойлов! - произносил недоумевающий немец, точно проглатывал в
несколько приемов большую маринованную устрицу.
- Да-с, да, Самойлов! Что может сравниться, я говорю, когда он
произносит это, знаете: "О, защитите нас, святые силы неба!" О, я вам скажу,
это не шутка-с!
- Очень хорошо, - соглашался недоумевающий немец, проглатывая вторую
устрицу.
- Ну, зато уж опера русская! - заводила, покачивая головою, булочница
Шперлинг.
- Да, опера того... нехороша была, не теперь-с, а была. - отвечал с
соболезнованием Фридрих Фридрнхович, - но певцы хорошие все-таки всегда
были. Итальянцы там, конечно, итальянцами; но да-с, а я ведь за всех этих
итальянцев не отдам вам нашего русского Осипа Афанасьевича. Да-ас! не отдам!
Осипа Афанасьевича не отдам!
- Кто это Осип Афанасьевич? - осведомлялся опять недоумевающий немец. -
Осип Афанасьевич! А вы такой башибузук, что не знаете, кто такой Осип
Афанасьевич! Откуда вы приехали?
- Что ж такое... я ведь, кажется... ничего... - бормотал, испугавшись,
немец.
- Ничего! Нет, я вас спрашиваю: откуда вы к нам в Петербург приехали?
Немец встревожился и даже перестал жевать. Меняясь в лице, он произнес:
- Да, да, да; конешно, конешно... ich weiss schon... (Я уже знаю
(нем.).) это высочайше...
- Перестаньте, пожалуйста, бог знает что говорить, это высочайший бас!
понимаете вы: это Петров, бас! Осип Афанасьевич - наш Петров! - разъяснил
ему более снисходительно Фридрих Фридрихович. - Певец Петров, понимаете:
певец, певец!
- Петттроф, певец, - улыбался, блаженно успокоившись, немец.
- Да-с; это бархат, это бархат! Знаете, как у него это!
Друзья! там-там-там-там-та-ра-ри,
Друзья! том-том-та-ра-ра-ра,
Трам-там-там-там-там-та-ра-ри,
Тром-том-том-та-ра-ра-ра!
Фридрих Фридрихович напел кусочек из известной в репертуаре Петрова
партии Бертрама - и взглянул исподлобья на Истомина: тот все супился и
молчал. С каждым лестным отзывом Фридриха Фридриховича, с каждой его
похвалой русской тал
чужих краях.
От вопросов столь крупной, так сказать, государственной важности дело
точно в том же направлении доходило и до частностей: Шульц начал хвалить
нашу общественную жизнь, наш Петербург с его каналами, мостами и Дворцами.
Кто-то похвалил Берлин.
- Помилуйте! - вступился Шульц. - Ну что там за Берлин! воробью летом
напиться негде; а ведь у нас, ведь, это я, ей-богу, не знаю - ведь это
Венеция!
- Да и лед в мае плавает, - подсказал Истомин.
Шульц рассмеялся и ударил Истомина товарищески по плечу.
В это время кто-то заговорил о театрах; какие театры в Берлине и в
Вене; вспомнили о Янаушек и о Газе.
- Что ж Газе! Ну, что ж такое Газе! - восклицал с кислою миною Фридрих
Фридрихович поклонникам немецкого Гаррика. - Видел-с я и Газе и Дависона, а
уж я не говорю об этом черте, об Ольридже... но... но, я спрашиваю вас... ну
что же это такое? Конечно, там в Отелло он хорош, ну ни слова - хорош; но
ведь это... ведь это все-таки не то же, например, что наш Василий
Васильевич, который везде и во всем артист.
На лицах немцев выразилось общее недоумение и даже перепуг.
Один недоумевающий немец, остолбеневший с куском говядины во рту,
торопливо пропустил глоток вина и спросил:
- Это какой Василь Васичь?
- Да Самойлов-с.
- А-га, Самойлов! - произносил недоумевающий немец, точно проглатывал в
несколько приемов большую маринованную устрицу.
- Да-с, да, Самойлов! Что может сравниться, я говорю, когда он
произносит это, знаете: "О, защитите нас, святые силы неба!" О, я вам скажу,
это не шутка-с!
- Очень хорошо, - соглашался недоумевающий немец, проглатывая вторую
устрицу.
- Ну, зато уж опера русская! - заводила, покачивая головою, булочница
Шперлинг.
- Да, опера того... нехороша была, не теперь-с, а была. - отвечал с
соболезнованием Фридрих Фридрнхович, - но певцы хорошие все-таки всегда
были. Итальянцы там, конечно, итальянцами; но да-с, а я ведь за всех этих
итальянцев не отдам вам нашего русского Осипа Афанасьевича. Да-ас! не отдам!
Осипа Афанасьевича не отдам!
- Кто это Осип Афанасьевич? - осведомлялся опять недоумевающий немец. -
Осип Афанасьевич! А вы такой башибузук, что не знаете, кто такой Осип
Афанасьевич! Откуда вы приехали?
- Что ж такое... я ведь, кажется... ничего... - бормотал, испугавшись,
немец.
- Ничего! Нет, я вас спрашиваю: откуда вы к нам в Петербург приехали?
Немец встревожился и даже перестал жевать. Меняясь в лице, он произнес:
- Да, да, да; конешно, конешно... ich weiss schon... (Я уже знаю
(нем.).) это высочайше...
- Перестаньте, пожалуйста, бог знает что говорить, это высочайший бас!
понимаете вы: это Петров, бас! Осип Афанасьевич - наш Петров! - разъяснил
ему более снисходительно Фридрих Фридрихович. - Певец Петров, понимаете:
певец, певец!
- Петттроф, певец, - улыбался, блаженно успокоившись, немец.
- Да-с; это бархат, это бархат! Знаете, как у него это!
Друзья! там-там-там-там-та-ра-ри,
Друзья! том-том-та-ра-ра-ра,
Трам-там-там-там-там-та-ра-ри,
Тром-том-том-та-ра-ра-ра!
Фридрих Фридрихович напел кусочек из известной в репертуаре Петрова
партии Бертрама - и взглянул исподлобья на Истомина: тот все супился и
молчал. С каждым лестным отзывом Фридриха Фридриховича, с каждой его
похвалой русской тал