ицеприятно скажет свое безапелляционное: виновен.
Каковы бы ни были свойства тех печальных случайностей, которые дали
строителю академии Кокоринову мысль, совершив свою работу, удавиться в
построенных им стенах, а великому в истории русского искусства Карлу
Брюллову другую, несколько банальную мысль снять на границе России белье,
платье и обувь и нагишом перейти в Европу, где его иностранные друзья
приготовили ему новое, не бывавшее в России платье, - тут, в обеих этих
выходках - строителя академии и знаменитейшего из ее профессоров, есть
что-то, отчего можно задуматься. Ученики Брюллова должны бы, кажется,
припомнить этот аллегорический призыв к обновлению и сбросить свои
демонические плащи, время которых, увы! невозвратно минуло. В наше время
неудобно забывать, что как выпяленные из орбит глаза некоторых ученых,
смущающихся взглядами подающей им жаркое кухарки, обусловливают успех людей
менее честных и менее ученых, но более живых и чутких к общественному
пульсу, так и не в меру выпяливаемые художественные прихоти и страсти
художников обусловливают успех непримиримых врагов искусства: людей, не
уважающих ничего, кроме положения и прибытка, и теоретиков, поставивших себе
миссиею игнорированье произведений искусствами, опошление самих натур,
чувствующих неотразимость художественного призвания.
Время громко говорит художникам: берите из своих преданий все, что не
мешает вам быть гражданами, полными чувств гражданской доблести, но сожгите
все, остальное вместе с старыми манкенами, деланными в дни младенчества
анатомии и механики, и искреннее подайте, руку современной жизни.
Как ни старо аллегорическое сравнение жизни с морем, но не мешает
иногда вспомнить и старое. Море выбрасывает все, что не умеет держаться на
его волнах, борясь с дыханием,бурь и с грозой непогоды, но оно выбрасьшает и
то, что падает на дно его бездн, будучи чуждо этим глубоким безднам.
Возвращаемся, впрочем, к нашим пирующим немцам и к их своенравному
гостю.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Чем упрямее дулся Роман Прокофьич, тем усердней волочился за ним
Фридрих Фридрихович. Не находя места прямому ухаживанию, он начинал это.
издали, самыми окольными путями. Маневры Шульца в этом случае были
презанимательны, и хотя это довольно часто напоминало "намеки тонкие на то,
чего не ведает никто"; но Истомин понимал их, и все это, что называется, его
все более накручивало и заводило. А Фридрих Фридрихович все-таки продолжал
усердствовать. Он даже до того увлекся своей внимательностью, что в
присутствии всех солидных немцев и самого пастора Абеля начал окончательно
объявлять себя человеком русским и отдавать тонкое предпочтение всему
русскому. Никогда не изобличая особенного знакомства с русской историей и
геральдикой; Шульц вдруг заговорил о Строгановых, о госте Петре Строганове и
немце Даниле Эйлофе, восставших за Шуиского против царика Тушинского. Тут в
этих речах было все: и желание бортоваться борт о борт с фамилией
Строгановых, и похвала Эйлофу, "немцу греческой веры", и" похвала самой вере
греческой, и готовность Щульца во всем сделаться вторым Эйлофом.
От старых дней Шульц перешел и к настоящему времени.
- Что ж, - говорил он с мягчайшею скромностью. - У нас, в России,
теперь, особенно при нынешнем государе, житье людям самое луч
Каковы бы ни были свойства тех печальных случайностей, которые дали
строителю академии Кокоринову мысль, совершив свою работу, удавиться в
построенных им стенах, а великому в истории русского искусства Карлу
Брюллову другую, несколько банальную мысль снять на границе России белье,
платье и обувь и нагишом перейти в Европу, где его иностранные друзья
приготовили ему новое, не бывавшее в России платье, - тут, в обеих этих
выходках - строителя академии и знаменитейшего из ее профессоров, есть
что-то, отчего можно задуматься. Ученики Брюллова должны бы, кажется,
припомнить этот аллегорический призыв к обновлению и сбросить свои
демонические плащи, время которых, увы! невозвратно минуло. В наше время
неудобно забывать, что как выпяленные из орбит глаза некоторых ученых,
смущающихся взглядами подающей им жаркое кухарки, обусловливают успех людей
менее честных и менее ученых, но более живых и чутких к общественному
пульсу, так и не в меру выпяливаемые художественные прихоти и страсти
художников обусловливают успех непримиримых врагов искусства: людей, не
уважающих ничего, кроме положения и прибытка, и теоретиков, поставивших себе
миссиею игнорированье произведений искусствами, опошление самих натур,
чувствующих неотразимость художественного призвания.
Время громко говорит художникам: берите из своих преданий все, что не
мешает вам быть гражданами, полными чувств гражданской доблести, но сожгите
все, остальное вместе с старыми манкенами, деланными в дни младенчества
анатомии и механики, и искреннее подайте, руку современной жизни.
Как ни старо аллегорическое сравнение жизни с морем, но не мешает
иногда вспомнить и старое. Море выбрасывает все, что не умеет держаться на
его волнах, борясь с дыханием,бурь и с грозой непогоды, но оно выбрасьшает и
то, что падает на дно его бездн, будучи чуждо этим глубоким безднам.
Возвращаемся, впрочем, к нашим пирующим немцам и к их своенравному
гостю.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Чем упрямее дулся Роман Прокофьич, тем усердней волочился за ним
Фридрих Фридрихович. Не находя места прямому ухаживанию, он начинал это.
издали, самыми окольными путями. Маневры Шульца в этом случае были
презанимательны, и хотя это довольно часто напоминало "намеки тонкие на то,
чего не ведает никто"; но Истомин понимал их, и все это, что называется, его
все более накручивало и заводило. А Фридрих Фридрихович все-таки продолжал
усердствовать. Он даже до того увлекся своей внимательностью, что в
присутствии всех солидных немцев и самого пастора Абеля начал окончательно
объявлять себя человеком русским и отдавать тонкое предпочтение всему
русскому. Никогда не изобличая особенного знакомства с русской историей и
геральдикой; Шульц вдруг заговорил о Строгановых, о госте Петре Строганове и
немце Даниле Эйлофе, восставших за Шуиского против царика Тушинского. Тут в
этих речах было все: и желание бортоваться борт о борт с фамилией
Строгановых, и похвала Эйлофу, "немцу греческой веры", и" похвала самой вере
греческой, и готовность Щульца во всем сделаться вторым Эйлофом.
От старых дней Шульц перешел и к настоящему времени.
- Что ж, - говорил он с мягчайшею скромностью. - У нас, в России,
теперь, особенно при нынешнем государе, житье людям самое луч