й
человек, способный иногда растрогаться чужим горем до слез, увлечься до
некоторого самоотвержения, но любить он никого не мог, потому что нечем ему
было любить. У него с рода-родясь не было никаких друзей, а были у него
только кое-какие невзыскательные приятели, с которыми он, как, например, со
мною, не был ничем особенно связан, так что могли мы с ним, я думаю, целый
свой век прожить в ладу и в согласии вместе, а могли и завтра, без особого
друг о друге сожаления, расстаться хоть и на вечные времена. Женщин же,
которые его любили и которых он и сам в простоте сердца называл своими
"любовницами", - он обыкновенно ставил в положения тайных наложниц -
положения, исключающие из себя все, что вносит в жизнь истинную поэзию и
облагораживает ближайшие отношения женщины к человеку, перед которым она
увольняет сдерживающую ее скромность.
Роман Прокофьич, впрочем, был человек необезличевший, и женщины любили
его не за одну его наружность. В нем еще цела была своя натура - Натура,
может быть, весьма неодобрительная; но все-таки это была натура из числа
тех, которые при стереотипности всего окружающего могут производить
впечатление и обыкновенно производят его на женщин пылких и всем сердцем
ищущих человека, в котором мерцает хотя какая-либудь малейшая божия искра,
хотя бы и заваленная целою бездною всякого греховного мусора.
Вы можете считать его даже уродом, даже уродом, пожалуй в наш век и
невозможным, но тем не менее он живой человек, и на Васильевском острове еще
непременно есть зеркала, в которые он и до днешнего дни смотрится.
На Васильевском острове есть свои особенные, островские доживающие
типы; это, так сказать, василеостровские могикане. В ряду этих могикан самые
оригинальные и близкие к уничтожению - прихотники, люди, кажется, нигде,
кроме Острова, невозможные; люди, усвоившие себе свои, весьма исключительные
прихоти и возводящие эти прихоти во что-то законное и неотразимое. Здесь
еще, да, здесь, не в далеком провинциальном захолустье, а в Петербурге, в
двух шагах от университета и академий сидят, например, как улитки,
уткнувшись в самый узкий конец своей раковины, некоторые оригинальные
ученые, когда-то что-то претерпевшие и с тех пор упорно делающие в течение
многих лет всему обществу самую непростительную гримасу. Они употребляют все
зависящие от них средства быть не тем, чем они созданы, изолироваться и
становиться "не от мира сего". Должно признаться, что некоторые из них
достигают в этом искусстве до такого совершенства, что действительно
утрачивают, наконец, всякую способность понимать свое время: один такой
оригинал, выползая на минуту из своей раковины, положим, не находит для себя
безопасным ни одного кресла в театре; другой стремглав бежит от извозчика,
который по ошибке завернет с ним не в тот переулок, куда ему сказано; третий
огулом смущается от взгляда каждого человека, и все они вместе готовы сжечь
целый исторический труд свой, если на, них искоса посмотрит кухарка,
подавшая приготовленное для них жаркое. Ни прежняя жизненная деятельность,
ни новые труды не дают основания сомневаться, что у этих людей головы,
способны работать здраво, когда захотят, чтобы они работали. Выпяливать
глаза и забиваться в угол для этих людей, очевидно, и не прихоть: им,
вероятно, и самим нелегко служить этой прихоти, но
человек, способный иногда растрогаться чужим горем до слез, увлечься до
некоторого самоотвержения, но любить он никого не мог, потому что нечем ему
было любить. У него с рода-родясь не было никаких друзей, а были у него
только кое-какие невзыскательные приятели, с которыми он, как, например, со
мною, не был ничем особенно связан, так что могли мы с ним, я думаю, целый
свой век прожить в ладу и в согласии вместе, а могли и завтра, без особого
друг о друге сожаления, расстаться хоть и на вечные времена. Женщин же,
которые его любили и которых он и сам в простоте сердца называл своими
"любовницами", - он обыкновенно ставил в положения тайных наложниц -
положения, исключающие из себя все, что вносит в жизнь истинную поэзию и
облагораживает ближайшие отношения женщины к человеку, перед которым она
увольняет сдерживающую ее скромность.
Роман Прокофьич, впрочем, был человек необезличевший, и женщины любили
его не за одну его наружность. В нем еще цела была своя натура - Натура,
может быть, весьма неодобрительная; но все-таки это была натура из числа
тех, которые при стереотипности всего окружающего могут производить
впечатление и обыкновенно производят его на женщин пылких и всем сердцем
ищущих человека, в котором мерцает хотя какая-либудь малейшая божия искра,
хотя бы и заваленная целою бездною всякого греховного мусора.
Вы можете считать его даже уродом, даже уродом, пожалуй в наш век и
невозможным, но тем не менее он живой человек, и на Васильевском острове еще
непременно есть зеркала, в которые он и до днешнего дни смотрится.
На Васильевском острове есть свои особенные, островские доживающие
типы; это, так сказать, василеостровские могикане. В ряду этих могикан самые
оригинальные и близкие к уничтожению - прихотники, люди, кажется, нигде,
кроме Острова, невозможные; люди, усвоившие себе свои, весьма исключительные
прихоти и возводящие эти прихоти во что-то законное и неотразимое. Здесь
еще, да, здесь, не в далеком провинциальном захолустье, а в Петербурге, в
двух шагах от университета и академий сидят, например, как улитки,
уткнувшись в самый узкий конец своей раковины, некоторые оригинальные
ученые, когда-то что-то претерпевшие и с тех пор упорно делающие в течение
многих лет всему обществу самую непростительную гримасу. Они употребляют все
зависящие от них средства быть не тем, чем они созданы, изолироваться и
становиться "не от мира сего". Должно признаться, что некоторые из них
достигают в этом искусстве до такого совершенства, что действительно
утрачивают, наконец, всякую способность понимать свое время: один такой
оригинал, выползая на минуту из своей раковины, положим, не находит для себя
безопасным ни одного кресла в театре; другой стремглав бежит от извозчика,
который по ошибке завернет с ним не в тот переулок, куда ему сказано; третий
огулом смущается от взгляда каждого человека, и все они вместе готовы сжечь
целый исторический труд свой, если на, них искоса посмотрит кухарка,
подавшая приготовленное для них жаркое. Ни прежняя жизненная деятельность,
ни новые труды не дают основания сомневаться, что у этих людей головы,
способны работать здраво, когда захотят, чтобы они работали. Выпяливать
глаза и забиваться в угол для этих людей, очевидно, и не прихоть: им,
вероятно, и самим нелегко служить этой прихоти, но